Я слегка приоткрываю рот от удивления, понимая, что Лукас не собирается проверять ни Феликса, ни меня. Но прежде, чем успеваю сказать какую-нибудь глупость, вмешивается трибун. В его голосе слышится сильное раздражение. «Прошу прощения, магистр, но, по-моему, вы пропустили двух моих солдат».

Лукас резко останавливается, услышав этот тон, и бросает на нашего командира недовольный взгляд. Гай отвечает ему тяжелым, непроницаемым взором. «Неужели вы не удовлетворены тем, что одного из ваших рекрутов приняли, Трибун? Если бы я не знал вас лучше, то почти бы заподозрил, что вы пытаетесь жадничать. В истории империи еще ни разу не было трех Fidelia в одной Восьмой когорте Двенадцатого легиона».

«Тем не менее, мой долг — представлять магистрам всех подходящих новобранцев. Я бы не служил своей Императрице, если бы проявил халатность в этом деле».

«Да, трибун Гай, ваша репутация человека, точно выполняющего свой долг, опережает вас», — шипит Лукас, и впервые он кажется по-настоящему раздраженным тем, что оказался здесь.

«Мне всегда казалось, что нехватка Fidelia в Двенадцатом связана с природой наших рекрутов. Возможно, существует другая причина, о которой я не знаю?» Тон Гая мягкий, но в нем таится угроза — обвинение в фаворитизме. Я даже не могу представить себе, на каком уровне здесь разворачиваются политические игры, но очевидно, что этот танец исполняется уже не в первый раз.

Лукас презрительно усмехается, но не удостаивает его ответом. Вместо этого он разворачивается и пихает сферу в руки Феликсу. «Давай уже», — резко приказывает он, и высокий парень кивает, склонив голову и пристально вглядываясь в железный шар.

На этот раз, когда она меняет форму, это происходит совсем иначе, чем у Маркуса. По команде Феликса сфера начинает медленно сжиматься, словно обхваченная какой-то питоном. Понемногу она сжимается внутрь себя. Она не становится совершенно плоской, но, когда уменьшается до очень маленького и плотного состояния, взрывным движением расширяется обратно до своих первоначальных размеров.

Лукас на мгновение замирает, злобно уставившись на шар в руке Феликса, а затем выхватывает его и поворачивается ко мне, лицо его багровеет от ярости. «Трибун, этот легионер также пусть явится в castellum».

«Разумеется», — мягко отвечает Гай, и в его совершенно безэмоциональном тоне явно слышится насмешка.

Я выжидающе протягиваю руку, дожидаясь своей очереди. Сердце колотится в груди, когда я встречаюсь взглядом с Гаем через плечо старика. Руки трибуна скрещены на груди, и для военного человека он выглядит расслабленным, но его глаза горят как угли в ожидании того, что я сделаю. Магистр медлит, прежде чем дать мне сферу, и его взгляд опускается на белые вены моего Сердца Кор, все еще извивающиеся по рукам.

«Ты immundus, Прим?» — обращается он ко мне с возмущенной яростью. Он сует сферу в карман тоги, давая понять, что не хочет иметь со мной ничего общего. «Быть внимательным к своим обязанностям — это одно, Гай, но это уже за гранью дозволенного. Fidelia никогда не примет кого-то столь обезображенного…»

«Думаю, я имею некоторое представление о том, что Fidelia примет, а что нет», — сухо перебивает его Гай, скрестив руки с серебряными венами на груди.

«Как бы то ни было, есть правила…»

«В таком случае проверить его и отпустить не составит труда».

Мое сердце пропускает удар, когда Лукас поворачивается ко мне, источая ярость. Я знаю, что мое Сердце Кор кажется поврежденным, но не чувствую, что оно меня ограничивает. Среди моих товарищей-легионеров я первым открыл железные двери Кузницы Вулкана. Первым научился ремонтировать свой скутум в полевых условиях. Железо манит меня, несмотря на мой кажущийся недостаток, и хотя это никогда не было тем Символом, который я хотел, я обнаруживаю, что с радостью отвечаю на его зов. Уверенность растет во мне подобно восходящему солнцу. Если Феликс и Маркус смогли пройти испытание, то я тоже должен справиться.

Лукас с досадой вздыхает, но достает из кармана сферу и с отвращением бросает ее мне. Он изо всех сил старается не прикасаться ко мне, словно моя нечистота — это зараза, которую можно подхватить. Я одаряю его широкой зубастой улыбкой, едва железо опускается в мою ладонь, и меня наполняет понимание.

Я понимаю этот предмет так же, как понимаю собственное тело. Я чувствую ее как живое продолжение себя, и управлять ею так же легко, как сжать кулак. Я смотрю в глаза старому магистру и приказываю сфере сплющиться. Железо сжимается по моей воле, и моя улыбка становится шире.

Затем процесс останавливается, резко прерванный чем-то непреодолимым. Моя улыбка гаснет, а на лице Лукаса начинает расцветать новая. Я открываю рот от удивления и с ошеломленным недоверием смотрю на свою руку. Сфера стала меньше, чем была, но не настолько, чтобы произвести впечатление — а я знаю, что для принятия в Fidelia я должен это сделать.

Что-то не так, но я не могу понять, что именно. Я чувствую внешнюю поверхность сферы, но дальше мое понимание обрывается, и вокруг — только тьма. Я хмурюсь, сосредотачиваясь на сфере, пытаясь разгадать ее тайны.