Я даю ему знак встретиться со мной у входа и поворачиваюсь к Маркусу. Глаза моего старого друга открыты, он наблюдает. Я оглядываю казарму, чтобы подтвердить то, о чем уже догадались мои инстинкты. Остальная часть нашей когорты спит, но все мои бывшие горожане бодрствуют. Мурашки покрывают кожу, когда я чувствую слабое шевеление чего-то, что находится за пределами моего понимания. Какая великая удача, что Сомнус и его дети не заявили свои права на людей, которые мне необходимы.

Или, возможно, дело в чем-то другом.

Наши взгляды высекают искры, когда я встречаюсь глазами с каждым из них по очереди. Каждый из них поднимается без жалоб. Клинтус даже не дожидается приказа, а тихонько подходит и встает рядом со мной, возвышаясь, как верная гончая. Исчезло соперничество нашей юности, какой бы недавней она ни была. Кузницы Агогии выбили его из нас обоих. Руфус и Джаспер крадутся по внешнему краю комнаты. Матиний следует за ними. Нас, оставшихся из Сегесты, слишком мало, чтобы позволять старым ранам гноиться. Петр, Гакс и Линтус выскальзывают за дверь впереди меня.

Мы молча выходим из казарм. Никто из них не задает мне вопросов, хотя мы нарушаем комендантский час. Если нас поймают за пределами казарм, то всех выпорют. Чувствуют ли они тоже тяжелую руку, которая висит над этим местом, подобно туману, или просто доверяют мне?

Я трясу головой, чтобы прояснить мысли. Мое сердце не бьется учащенно — оно стучит в размеренном темпе человека, погруженного в море железного покоя. Это не то бездушное спокойствие, в которое меня втягивало на тренировочном поле, а лишь его бледная тень. Я знаю, куда иду и как туда добраться. Сектор Двенадцатого темен и тих; в поле зрения нет ни одного часового. Только здание штаба светится огнем реликвий lumos. Я веду их через пустое тренировочное поле босиком, песок все еще хранит тепло лучей Sol. Mons Olympus парит далеко вверху — мертвая гора темна, за исключением света Луны, отражающегося от нее.

На дальней стороне находится небольшой арсенал, где хранятся gladii и scuta, с которыми мы тренируемся. Дверь не заперта — это же не настоящее оружие. Но сегодня ночью оно подойдет вполне. Я распахиваю дверь и жестом приглашаю ребят из Сегесты войти. Джаспер бросает на меня долгий взгляд, но не колеблется ни секунды.

Я делаю шаг, чтобы последовать за последним из них, но внезапное давление на спину останавливает меня. Я оглядываюсь через плечо и вижу трибуна Гая, стоящего во дворе на дальней стороне тренировочного поля. Он один, красный плащ развевается позади, подсвеченный огнями здания штаба.

Мы долго смотрим друг на друга. Связь с Железом выпрямляет мой позвоночник и заставляет стоять твердо. Командир не двигается, только наблюдает — и хочет, чтобы я знал, что он наблюдает. Я подтвердил его подозрения, хотя они и не соответствуют действительности.

Ну, они не соответствовали действительности. После этой ночи они вполне могут стать реальностью. Но если я становлюсь тем, кем он меня подозревает, то виноват в этом он сам. Именно он посеял то семя, которое я взращиваю теперь. Я прохожу внутрь арсенала, закрывая за собой дверь. Знаю, что он не будет вмешиваться. Сегодня ночью мы в безопасности.

Остальные парни ждут в кругу, глядя на меня с голодным выражением лиц. Все они знают, что сегодня на том поле что-то изменилось. Они чувствуют себя частью того пути, который я нашел, и жаждут сделать первый шаг в своем путешествии. Они устали от того, что потерялись. Я нашел силу в боли, и теперь она направляет меня. Сегодня ночью я покажу им дорогу.

Я на мгновение замираю, впиваясь взглядом в этих девять парней из моего города. Их не должно быть здесь. Маркус должен тренироваться, чтобы стать героем. Феликс должен печь хлеб. Клинтус… Я не знаю, чем бы он занимался, но точно не этим. Все они здесь, втянутые в водоворот, окружающий меня. Я не могу это изменить, но, может быть, смогу вывести их отсюда.

Одиночная реликвия lumos свисает с потолка, отбрасывая резкий свет, прорисовывая тени на всех лицах и заставляя их вены Медных блестеть. На мгновение я думаю о своем дедушке — о том свете, который он оставил после себя и который теперь сожжен и уничтожен. Этот путь — и для него тоже.

Я ничего не говорю, проходя мимо них к стене, где висит тренировочный гладиус. Беру его в руку и глубоко вдыхаю, впитывая его железную эссенцию, чтобы напитать свое Сердце. Пока мое сознание погружается в клинок, я сосредотачиваюсь на его краях, приказывая им заточиться. У настоящего гладиуса лезвие выковано кузнецом легиона, чтобы оружие знало свою истинную форму; это помогает солдату удерживать его острым в пылу сражения. Тренировочные клинки создаются тупыми намеренно. Ими можно врубиться в бревно, но чтобы отсечь конечность, потребуется приложить немало усилий.

«Мы — обреченные люди», — тихо произношу я, нарушая тревожную тишину, наполняющую помещение. Говоря это, я поворачиваюсь, чтобы посмотреть в глаза своим товарищам, убеждаясь, что каждый из них знает: я хочу, чтобы он был здесь.