Мы втроем обмениваемся взглядами, что он замечает. Его лицо мрачнеет, когда он понимает, что нам эта идея по душе. Он делает еще один шаг вперед, сжимая кулак, и от его сурового гнева кажется, будто он высится перед нами как гора. Я не отступаю перед ним, но это требует больше воли, чем хотелось бы признать.

«Политика и власть — вещи, привлекательные для легионеров, но они еще более смертоносны, чем передовая линия стены щитов. Я отправил вас становиться Fidelia не в качестве одолжения. Я сделал это для того, чтобы, когда наши враги с криками хлынут из песков, наша линия устояла, а когорта выдержала удар. Каждый из вас спасет жизни, которые уже были списаны со счетов. Нет блага выше, чем это».

По моей спине пробегают мурашки. Я знал, что Двенадцатую часто отправляют в пустынные пустоши, но никогда не думал о том, что отправлюсь туда сам. Я еще раз бросаю взгляд на Маркуса, но мой старейший друг уже не смотрит на меня. Он во все глаза глядит на Гая, завороженный этой новой версией следования за наследием своего деда.

Я выпрямляюсь по стойке смирно, и через мгновение друзья следуют моему примеру. «Каковы ваши приказы, трибун?»

«Магистры будут наблюдать за вами, выискивая любой повод, чтобы вышвырнуть вас из Fidelia. Вы обязаны быть умными. Обязаны быть сильными. Обязаны пройти их испытания настолько безупречно, чтобы они не посмели отказать вам в вашем в Вознесении в Серебряный ранг».

«Мы не подведем», — горячо обещает Маркус. Я киваю головой, но в глубине души уже начинает зарождаться сомнение. Я не был достаточно хорош, чтобы заслужить сердце в Сентенции — как же я теперь смогу соперничать с элитой, чтобы стать Fidelis?

Глава 25

Я не могу заснуть.

Обитель Мертвого Сомнуса закрыта для меня, пока я лежу на своем комковатом легионном матрасе. Более сотни мужчин храпят вокруг — симфония шума, которая не подпускает ночную тишину. Но не этот звук мешает мне спать. Мои собственные мысли проносятся в голове с яростью реки, и их поток оглушает.

Завтра я начну тренировки, чтобы стать одним из Fidelia, но думаю не об этом. Я никак не могу забыть выражение лица Клинтуса, когда он уходил с тренировочной площадки. Это не тот же взгляд, полный ненависти, которым он обычно смотрел на меня, когда я превосходил его в коллегии. Тот взгляд было легко распознать — в равной мере он состоял из разочарования и зависти. Нет, это выражение было полно стыда.

Но почему? Клинтусу нечего стыдиться. Он выложился на все сто во время Сентенции, и уж точно не его вина, что он оказался здесь. Эта вина лежит на совести Аттикуса, Брута и Золотого Волка. Если кто-то из нас и виноват, то это я, а не он. Но его семья так же мертва, как и моя, и от этой вины невозможно просто отмахнуться с помощью логики.

С тех пор как мы начали тренировки в качестве легионеров, остальные парни стали относиться ко мне иначе. Не в плохом смысле, совсем наоборот. Меня больше не подвергают остракизму, как это было в повозке. Они не мои друзья, как Маркус и Феликс, но смотрят на меня с уважением.

Думаю, это потому, что моя мечта — это их мечта. Даже если я не делился ею с каждым из них, они каким-то образом знают, что я обрел направление. Все мы плывем по течению, брошенные в глубокую воду, далеко за пределы нашей способности ориентироваться. Каждый из них барахтается, пытаясь найти путь обратно туда, где все имеет смысл. Я иду по своему пути; это путь мести. Остальные видят, что я двигаюсь вперед, и тоже этого хотят.

Стыд Клинтуса связан не с тем, что его не выбрали в элитные войска; а в том, что он упустил возможность следовать по пути, который проложил я. Он боится, что упустил свой шанс и будет потерян навсегда. Неудивительно, что Гай считает их моими людьми. Я все это время был их Примом — просто не замечал этого.

Я резко сажусь на своей нижней койке, когда меня осеняет вдохновение, едва не ударившись головой. Я знаю, что мне нужно делать. Валентина уже показала мне путь. Мы снова на Сентенции, и на этот раз мы обязаны победить.

Валентина.

Я не думал о ней неделями. Что с ней стало на службе у Императрицы? Что это вообще значило? Думает ли она о Маркусе и обо мне и гадает, живы ли мы еще? Связана ли она теперь с Сердцем Кор? Боль, иная разновидность душевной боли, вспыхивает, когда я вновь переживаю ее ледяное молчание после того, как мы вышли с арены.

Невольно я призываю свой Символ Железа, и его успокаивающее присутствие окутывает меня, притупляя боль своей холодной силой. Это не имеет значения, говорю я себе. Я больше никогда не увижу Валентину. Но она показала мне путь, и теперь я воспользуюсь этим светом, чтобы вести за собой других. Если я собираюсь победить, мне понадобятся союзники.

Я бесшумно встаю с кровати, даже не потрудившись застегнуть сандалии. Затем кладу руку на плечо Феликса, лежащего на койке надо мной. Плебей поднимает голову, не шевелясь — я не единственный, кого сегодня ночью изгнали из мира снов.