«Мы далеко от дома и никогда не сможем вернуться. Они сожгли наши дома позади нас». Среди ребят раздается мрачный ропот гнева. «Они убили наших матерей и отцов. Наших сестер и братьев. Наших собак». Я делаю паузу, позволяя холодной логике Символа Железа сдерживать мои собственные эмоции.

«Но они совершили ошибку. Они оставили нас в живых. Они отправили нас сюда, чтобы нас выковали в оружие, а затем забыли о нас. Но у Железа долгая память». Я поднимаю клинок и поворачиваю его на свет, позволяя друзьям увидеть, как сверкает его лезвие. Некоторые из них выглядят более нервными, но никто не шевелится. Какая бы сила ни толкала меня вперед, она захватила всех их в свои тиски.

«Но что мы можем сделать?» — бросает мне вызов рыжеволосый Руфус. Он не выглядит злым или воинственным, только унылым. Бремя, которое мы несем, измотало его и согнуло спину. Я понимаю — со мной почти произошло то же самое.

«Мы выдержим». Медленно я провожу свежезаточенным оружием по левой ладони. Из пореза бьет ярко-красная кровь, но я чувствую лишь слабое покалывание благодаря обезболивающему эффекту Символа Железа, пульсирующего в моем Сердце Кор. Не выпуская гладиус из руки, я опускаюсь на корточки и левой рукой выковыриваю небольшой камень из пола. Поднимаясь, я протягиваю его, чтобы все видели. На лицах Феликса и Маркуса — мрачные выражения. Они уже делали это раньше. Я сжимаю левую руку вокруг камня и перекатываю его, окрашивая своей кровью.

«Это votum», — говорю я для тех парней, которые все еще выглядят сбитыми с толку. «Сегодня ночью я приношу клятву перед костями богов. Магистры говорили нам, что они мертвы, но легионные жрецы утверждают, что война все еще жива, даже если Марс мертв». Смеющееся существо с волчьей головой мелькает в моем сознании, прежде чем исчезнуть. «Наши семьи были убиты, наш город сожжен за преступление, которого никто из нас не совершал».

По комнате раздается тихий ропот. Мои вены rasa поблескивают в свете, но никто из парней не смотрит на меня с гневом. Теперь я их Primus. Моя доля вины забыта, заглушена преступлениями других.

«Если война не мертва, то не мертва и месть». Я снова сжимаю камень; моя кровь начинает капать на пол. Никто из них даже не дышит; они захвачены этим порывом. «Клянусь костями Немезиды, что мы отомстим за наши семьи. Пусть их кровь оросит землю и сойдет в Аид как наше приношение». Я смотрю в глаза Клинтусу, когда он осознает, что я делаю. Он горит той же жаждой, что и я. Он в моих руках. Давление в комнате становится все весомее, пытаясь прижать меня к земле. Что-то слушает нас.

Смутно я задаюсь вопросом, не следует ли мне чувствовать вину. Эта клятва, скорее всего, приведет нас всех к гибели. Но нас приговорили к службе в Двенадцатом легионе. Мы уже мертвы — только от нас зависит, что мы будем делать до тех пор.

«Цензор Аттикус», — произношу я первое имя. Их жадные глаза становятся острее, как меч в моей руке.

«Центурион Брут».

«Шестая когорта преторианцев».

Я на мгновение задумываюсь, поднимая взгляд к потолку, туда, где далеко вверху парит Mons Olympus. Это была легкая часть. Но я еще не закончил. Это те самые люди, которые убили наших отцов и сожгли наших матерей. Но в моем списке есть еще одно имя. Маркус смотрит на меня так, как не смотрел с тех пор, как сгорел наш город. Я одаряю его широкой зубастой улыбкой.

«Золотой Волк», — шепчу я в гнетущей тишине. Давление сверху усиливается. Даже удерживая Железо, я едва не падаю на колени, но не сгибаюсь. Я высок. Непреклонен, как Символ в моем сердце. Я не гнусь. Я не ломаюсь. Затем давление ослабевает и отступает, возвращаясь туда, откуда пришло.

Я задерживаю дыхание, оценивая взгляды парней, которые смотрят на меня в ответ. Преторианцы могут быть элитой, но наши тренировки заставили поверить, что они в пределах досягаемости. Аттикус — Цензор, но он все равно всего лишь человек из плоти и крови.

Но волк — тот воющий, хохочущий волк, который носил живую броню, прежде чем разбить сундук, — кажется чем-то большим. Я не знаю, кем он был, но подозреваю, что он идет по иному пути, связанному с другим мертвым богом. Об этом не следует говорить вслух, а тем более думать.

Мои друзья молчат, но никто из них не уходит. Я воспринимаю их молчание как согласие.

«И любые другие, чьи руки запятнаны кровью наших родителей».

Я передаю гладиус и камень Руфусу, стоящему слева от меня, который только и ждет, чтобы присоединить свою кровь к моей. Клятва обходит круг. Маркус. Клинтус. Петр. Антоний. Руфус. Джаспер. Матиний. Гакс. Линтус. Никто из них не отказывается. Феликс замирает, бросая на меня долгий взгляд перед тем, как порезать собственную руку. Я хмурюсь, но не придаю этому значения. Меня удивляет, что именно он, из всех людей, колеблется. Он уже давал обет votum раньше, так что должен знать, что это пустые слова. Нас свяжет сама идея.