«Иди со мной, Кастор», — приказывает он. «Оставь свой скутум здесь». Его голос звучит мягко, но спорить не приходится. Он протягивает ко мне руку и резко поднимает на ноги. Я вытаскиваю меч из земли и вставляю его в ножны, висящие на бедре. Маркус и Феликс бросают на меня обеспокоенные взгляды, но я отмахиваюсь от них, расстегивая ремень, привязывающий мой щит к предплечью. Если дело пойдет плохо, нет смысла втягивать их в это вместе со мной.

«Остальные — за работу!» — ревет Дурус, поворачиваясь и бросая свирепый взгляд на затихшее тренировочное поле. «Мурекс, ты будешь руководить учениями».

Центурион тут же отдает команду на атаку, и солдаты бросаются выполнять его приказ. Несмотря на суматоху, я по-прежнему чувствую на себе взгляды товарищей, пока меня уводят.

Дурус не разговаривает со мной, пока ведет к зданию штаба. Я никогда не бывал внутри него, но центурион открывает дверь и жестом предлагает мне войти.

Не знаю, как я себе это представлял, но здесь все оказывается мягче, чем ожидалось. Цельная шкура tigris лежит на полу перед пустым очагом. Несколько коридоров разветвляются от входа, заканчиваясь дверями, ведущими либо в офицерские помещения, либо в кабинеты. Здесь тихо, почти безмятежно по сравнению с непрекращающимся гулом деятельности в Двенадцатом секторе.

Мы отправляемся по коридору направо. По всем правам я должен сейчас висеть на позорных столбах, принимая удары плетьми, предназначенными для того, чтобы действительно рассекать кожу. Но по какой-то причине мне не кажется, что Дурус ведет меня именно туда. Пройдя часть пути по коридору, центурион останавливается перед дверью без опознавательных знаков и стучит по ней костяшками пальцев.

«Войдите», — доносится голос изнутри.

Дурус открывает дверь, и я следую за ним в строгий, но изящно обставленный кабинет. Даже в Двенадцатом легионе, самом низком из всех, звание трибуна дает право на некоторые привилегии. Гай сидит за большим столом из красного дерева, перебирая стопку бумаг. На стене за его спиной висят два старых гладиуса, рядом с окровавленным и обгоревшим легионным знаменем, на котором золотой нитью выведена цифра II. В правом нижнем углу красуется меньшая цифра X, обозначающая Десятую когорту.

Мои глаза округляются, когда я осознаю, что наш трибун когда-то был членом Второго легиона. Всегда было очевидно, что он отличается от большинства людей, которые попадают сюда. Он не просто Fidelis, Серебряный, связанный с Железом, он держится с врожденной гордостью, которая противоречит легиону, в котором служит офицером. Что же он натворил, чтобы опуститься до нашего уровня?

Гай поднимает глаза от своей работы сначала на Дуруса, а затем на меня. Его взгляд задерживается на мне на долгий миг, оценивая и судя. Центурион отдает салют, пока трибун с легким вздохом откладывает лист бумаги и сцепляет пальцы в замок. Серебряные линии его Сердца Кор обвивают предплечья, исчезая под алым цветом униформы.

«Чем могу помочь, центурион?» Его голос звучит четко, но раздраженно.

«Извините за беспокойство, Dominus, но у нас возникла проблема с одним из наших новобранцев, которая требует вашего внимания». Тяжелый взгляд трибуна перемещается на меня, вырывая из оцепенения настолько, что я поспешно отдаю честь. Затем замираю, вытянувшись по стойке «смирно».

То, что Дурус не кричит на меня, не значит, что у меня нет неприятностей. Если я и научился чему-то в легионах за это время, так это тому, что здесь все происходит без лишних эмоций. Мой смертный приговор может быть вынесен прямо в этой комнате всего несколькими словами Гая. Трибун кивает центуриону, давая ему разрешение говорить.

«Этот легионер только что активировал свой ошейник во время тренировки, вооруженный лишь гладиусом и скутумом», — мрачно сообщает ему Дурус. «Это не первый раз, когда он так поступает, и он самостоятельно выяснил, как выделить достаточно эссенции, чтобы ошейник его освободил». Тяжелые глаза Гая вновь переходят с офицера на меня. До этого момента они были скучающими, но теперь остры как ледорубы, вонзаясь в меня с удовольствием. Я сглатываю слюну, продолжая не шевелиться.

«До того, как его сковал ошейник, он напал на декуриона, который его отчитывал. Он слишком глубоко погрузился в Железо, чтобы сдержаться». Дурус звучит напряженно, словно не уверен, как трибун это воспримет.

«Ты уверен?» Голос Гая глубокий и тяжелый. Волна страха проносится во мне, когда я слышу скрытый гнев в его словах. Я не до конца понимаю, что именно натворил. То есть я знаю, что сделал, но по тому, как они говорят об этом, начинаю подозревать, что ему на самом деле плевать на мое нападение на Ливия. Он зол из-за чего-то другого.

«Видел сам, Dominus. Лицо у парня было каменным и холодным. Затем ошейник придушил его, и он рухнул. Сказал, что в Железных Ямах это тоже случалось». Тишина в комнате стоит тяжелая. Трибун хмурится, переводя взгляд со своего офицера на меня. Паника внутри нарастает, но я не призываю Символ Железа, чтобы облегчить ее. Прямо сейчас я ему не доверяю.

«Только гладиус и скутум? Без лорики?»