Разумеется, рано.

Поспешили, по всей видимости, только тогда, когда одним росчерком пера решали судьбу всей моей семьи.

Я отложила перо на стол. До сегодняшнего дня история материнского рода казалась мне просто давней, постыдной неприятностью, последствия которой пришлось расхлебывать нескольким поколениям. Кто-то амбициозный замыслил переворот, кто-то глупо проиграл, а потомкам в наследство достались лишь огромные долги и унизительная необходимость выгодно продавать дочерей замуж.

Но если старый лис Азберг прав, за этим фасадом могла скрываться совсем другая история.

Красивую, юную девушку из внезапно обедневшей семьи срочно выдали за пожилого виконта. Ее род больше нигде не принимали, прежние светские связи распались как дым, выбирать особенно не приходилось. Потом она стала вдовой, встретила моего тщеславного отца, родила меня.

И каждый вечер перед сном рассказывала мне сказки.

Я медленно перевела взгляд на свою руку. На гладкой коже не осталось ни единого следа от глубокого пореза, но я до мелочей помнила, как стояла у прилавка и в панике просила, умоляла мироздание вернуть меня к вчерашнему ужину.

Сутки оказались мне недоступны. Хватило сил лишь на жалкую минуту.

Почему? Откуда во мне это?

Я пока не могла логически объяснить даже это, но матушка каким-то непостижимым образом знала заранее, какие именно истории мне понадобятся. Что из того, что она шептала мне в детстве, я не запомнила? Что наивно приняла за обычный фольклор, за красивую сказку и пропустила мимо ушей?

В самом конце записки Азберг клятвенно обещал продолжить осторожные поиски и настоятельно просил не обсуждать его парадоксальные предположения с посторонними.

Я сложила расшифрованный лист вместе с письмом и сожгла их в камине.

В этот момент со двора донесся звонкий стук копыт. Я вскинула голову, прислушалась к знакомому ритму, затем подошла к окну.

У парадного крыльца остановился всадник.

Рейнар легко, по-военному спешился, бросил поводья подбежавшему конюху и широким шагом направился в дом. На мгновение его широкие плечи скрылись под козырьком, потом входная дверь внизу глухо открылась и захлопнулась.

Я осталась стоять возле холодного стекла, хотя смотреть на пустой двор больше было не на что.

В темном отражении окна было отлично видно, как Линда подняла глаза от своего шитья, заметила мою невольную, совершенно глупую улыбку и благоразумно, пряча смешинку, снова низко склонилась над работой.

Я тоже, наверное, могла бы вернуться к столу и сделать вид, что читаю книгу.

Вместо этого я развернулась и подошла к зеркалу. Поправлять растрепавшиеся волосы.

108

Я положила гребень на столик и напряженно прислушалась к мужским шагам в коридоре. Они приблизились, на секунду задержались возле моей двери… и равнодушно проследовали дальше.

Линда по-прежнему тихо сидела у окна с шитьём. Очень надеюсь, у нее хватило такта не заметить, как разочарованно опустились мои плечи.

В конце концов, Рейнар мог пойти переодеться с дороги. Мог направиться с докладом к брату. У боевого генерала наверняка имелась масса неотложных дел помимо утешения нервной леди, которая сначала в порыве чувств пообещала всё рассказать, а теперь сидела и понятия не имела, с чего вообще начать эту исповедь.

Особенно если он снова позволит себе подойти так близко.

Я решительно отошла от зеркала и опустилась в кресло. На подлокотнике лежала раскрытая книга. Я захлопнула её и отложила в сторону, даже не взглянув на страницу.

Собственно, у меня к нему тоже накопились вопросы.

В ювелирной лавке я думала исключительно о том, как спасти Линду и желательно не умереть самой. Потом рядом оказался Рейнар, и связно думать стало ещё труднее, хотя причины для этого заметно улучшились. Теперь же, в безопасности собственной спальни, среди знакомых, мирных вещей, я впервые попыталась хладнокровно восстановить картину нападения с первой секунды.

Вошедший громила спросил, здесь ли герцог.

Значит, шли за Кейраном. О том, что вместо него на встречу приедет младший брат, они не знали. Или знали, но решили, что один Эшборн вполне заменит другого?

Я нахмурилась, вспоминая, как первый убийца без колебаний бросился на генерала. Разглядеть гамму чувств и удивление на лице, наполовину замотанном грязным шарфом, я, увы, не успела. Да и смотрела тогда преимущественно на сталь в его руке. Какая досадная светская оплошность с моей стороны. Следовало вежливо попросить головореза остановиться, представиться и внятно изложить свои политические мотивы.

Кейрану ведь недавно предлагали участвовать в заговоре. Он отказался. Могли ли заговорщики после этого решить, что безопаснее просто убрать слишком принципиального герцога?

Вполне могли.