— Я, Захра Нокуинн, клянусь стоять впереди. Встречать клинок своим клинком и защищать своё Кольцо сталью и гневом, — произнесла она, обращаясь к кинжалу, и тот вспыхнул ярче, словно принимая её клятву.

Раскрыв ладонь, она полоснула по ней клинком. Запах меди усилился, но я не дрогнула. Я ненавидела запах крови — ещё один подарок Ньяри.

Захра протянула сил’варет стоявшему рядом мужчине — ещё одному Клятвоносцу, с короткими каштановыми волосами и светло-ореховыми глазами, неотрывно смотревшими на оказавшееся в его руках оружие. Сложен он был именно так, как и полагалось Клятвоносцу: массивные рельефные мышцы и мощное тело, способное выдержать жар сражения. В каждом Кольце было по два Клятвоносца, потому что именно они служили щитами, защищавшими всех остальных.

— Я, Меррик Вейл…

А вот это уже интересно. Его самого я, может, и не узнала, зато фамилия служила такой же визитной карточкой, как мои волосы. Незаконнорождённый сын Сенрика Вейла, члена Совета. Поговаривали, будто его мать соблазнила Сенрика с помощью удара души, и именно поэтому на свет появился Меррик.

Удар души был чем-то глубоко личным — способностью, рождавшейся вместе с самим Эшани. Двух одинаковых не существовало. Использовать её ради чего-то настолько низменного означало оскорбить всё, что олицетворяли Эшани, поэтому эта история, скорее всего, была обычной пропагандой, а не правдой. Впрочем, сплетничать людям это не мешало.

Меррик рассёк ладонь, и запах меди снова усилился.

Тощий Творец Нитей поправил очки и взял сил’варет.

— Я, Каэль Теренци, клянусь помнить забытое. Созидать из руин и мечтаний и творить спасение там, где его ещё не существует.

Он был высоким и худощавым, а очки на его лице — до неприличия круглыми. В них падали пряди торчащих во все стороны светлых волос, а зелёные глаза за линзами казались больше, чем были на самом деле. Он разрезал ладонь, и гул, наполнявший пещеру, превратился в песню, в пульс.

Он передал сил’варет невысокой женщине с нежно-розовыми волосами, аккуратно заплетёнными в косу и перевязанными на конце маленькой лентой. Она закрыла глаза и несколько секунд глубоко дышала, прежде чем заговорить.

— Я, Эрин Солтейн, клянусь хранить имена. Говорить о том, что было, беречь то, что есть, и записывать то, что никогда не должно быть утрачено.

В её словах звучали страсть и весомость. Истинно верующая, как большинство Хранителей Преданий. Их долгом было записывать историю и сохранять обряды нашего народа. Более набожными были разве что жрецы.

Я протянула к ней левую руку, и она на мгновение замешкалась. В её светло-карих глазах мелькнуло сомнение. Мне пришлось приложить усилие, чтобы сдержать дёрнувшийся уголок рта, поэтому вместо этого я вскинула бровь, мысленно призывая её разорвать круг и усомниться в своих драгоценных богах, которые решили поместить её в одно Кольцо с такой, как я.

В этом и заключалась прелесть по-настоящему религиозных людей: они были марионетками, и предугадать их действия не составляло труда. Поэтому я ничуть не удивилась, когда она вложила сил’варет в мою ладонь.

Кинжал пульсировал — тёплый, жаждущий. Отчаянно требующий ещё крови. Но куда больше меня тревожила обвившая его нить — бледно-золотая, мерцающая так, словно в неё впивались солнечные лучи.

Это была нить жизни четырёх душ, уже отдавших ему своё слово. Стоило мне произнести клятву и разрезать ладонь — и я навеки окажусь связана с ними. С людьми, до которых мне не было никакого дела и которым не было никакого дела до меня.

Но именно это и значило быть Эшани.

Все смотрели на меня, в том числе и те, чьих взглядов здесь быть не должно. Ньяри наверняка наблюдала со своего пьедестала, просто чтобы увидеть, подчинится ли её любимый подопытный. Мой взгляд скользнул к мужчине справа. Нико Вейшар. Если я это сделаю, то навеки окажусь связана и с ним — со своим врагом. Порождением той же страны, что породила мою мать.

И всё это во имя грёбаного единства.

Эларин окончательно спятила, а как хоть кто-то в Совете мог счесть подобное приемлемым, для меня оставалось загадкой. Впрочем, добавить сюда Меррика Вейла было ничуть не лучше. Если целью было единство и наше Кольцо должно было его олицетворять, складывалось впечатление, будто Совет намеренно хотел, чтобы мы провалились.

В единство Ратвенорна и Ньярена я не верила, но в собственный провал верила ещё меньше.

— Я клянусь исцелять то, что другие стремятся разорвать. Придавать боли смысл и, когда потребуется, отдавать кровь за кровь.

Я провела лезвием по ладони, ничем не выдав боль, которая пронзила руку и рванула вверх, словно собираясь вырвать её из плеча. Руку ломило и жгло, в ней пульсировала боль, словно ожидая завершения ритуала.

Будет больно, как если бы нить лопнула прямо внутри кости, — резко, беззвучно и так, чтобы обязательно остался шрам.