Ничего не происходило. И душить на корню было нечего.

Я не слепая — конечно, я понимала, что Нико привлекательный. Но можно же считать человека привлекательным, и при этом между вами совершенно ничего не происходит.

— Эй, ты там в порядке? — спросил Меррик.

Я прочистила горло, и лес словно разом вернулся вокруг меня. Птицы выводили свою дневную песню, а холодный ветер гулял среди бесконечных деревьев и кустов. Боги, становилось чертовски холодно.

Плотнее запахнув плащ, я продолжила идти, пригибаясь под торчащими ветками.

— Золотую марку за твои мысли, — сказал Меррик.

Ещё чего. Даже за сотню золотых марок.

— Какая у тебя мать?

Дыхание Ньяри, я вообще не это собиралась сказать. Такое не берут и не спрашивают у человека просто так. Чёрт, Захра и правда засела у меня в голове.

Теперь мне мало было гадать, кто сильнее меня поимеет — Нико или Эларин. Я ещё и размышляла о том, как у меня порхают бабочки в животе, когда я чувствую на своей коже взгляд серых глаз.

Боги проклятые, становилось только хуже.

— Странный вопрос, но так и быть, разрешаю. Исключительно потому, что я умираю от скуки, — сказал Меррик. — Она тихая. Знаешь же, какие Клятвоносцы обычно самоуверенные?

Я вскинула бровь, глядя на него.

Он громко, раскатисто расхохотался от души.

— Ну конечно знаешь, — сказал он. — Так вот, Равин Бринри совсем не такая. Может ли она разрубить человека пополам? Конечно. Но потом наверняка ещё и извинится.

— Как думаешь, она скучает по тому времени, когда была Эшани?

Мне стоило самой зашить себе рот. Почему я никак не могла перестать задавать идиотские вопросы?

Меррик замер в нескольких шагах впереди, и я сразу поняла, что перешла черту. Почувствовала это до самых костей и по тому, как грудь сдавило дурное предчувствие.

— Меррик, прости, я не знаю, зачем вообще спрашиваю…

— Всё нормально, — сказал он.

Он повернулся ко мне, прислонился к дереву, сорвал с ветки оранжево-жёлтый лист и принялся перекатывать его между пальцами.

— Она скучает по жизни Эшани, — сказал он, не отрывая взгляда от листа. — Она выбрала меня вместо неё, и я постоянно думаю, не жалеет ли она об этом. Хотя она никогда в этом не признается.

Чёрт, какой же я отвратительный человек. Может, в качестве искупления стоило вывалить на него собственные травмы и страхи.

— Я почти ничего не знаю о том, как всё произошло. Она ни разу об этом не говорила, пока я не поступил в Академию. На первом курсе я приехал домой на зимнее солнцестояние и среди ночи пошёл за водой. А она сидела за столом с бутылкой джина и рыдала.

— Меррик, тебе необязательно мне это рассказывать…

Он покачал головой.

— Я говорил об этом с Захрой, но, если честно, приятно знать, что есть ещё кто-то, кому я доверяю настолько, чтобы сказать это вслух.

От этого у меня словно треснула грудь — ровно посередине. Доверие.

Я не доверяла никому, даже самой себе. А Меррик вот так запросто дарил его мне.

— Спасибо, — прошептала я.

Потому что что ещё на такое ответишь?

Он отмахнулся, словно ничего особенного не произошло.

— В общем, она рассказала, что, когда узнала о беременности, ей дали выбор. Мой дед, старый Рот Вейл, в то время заседал в Совете. Ему не очень хотелось скандала из-за того, что его сына признают виновным в измене и объявят Опустошённым Связью. Поэтому он сказал моей матери: либо она избавляется от ребёнка, либо оставляет его и берёт всю вину за случившееся на себя. Взамен ей позволят дать ребёнку фамилию Вейл и оплатят жильё в Солмере.

Я никак не могла осмыслить услышанное. Такая жертва… У меня просто не было слов.

— Ей запретили быть Эшани и объявили Опустошённой Связью. Всё Кольцо заставили разорвать связь. В деревне с ней обращаются как с дерьмом. Я рано научился пускать в ход кулаки, лишь бы другие дети не смели трепать её имя, повторяя за своими родителями. Она всегда говорила мне, что неважно, что говорят люди, но я знаю, что это неправда. Иногда я вижу, как её взгляд затуманивается — словно она вспоминает, и эти воспоминания причиняют ей боль.

Я прикусила губу. Я получила гораздо больше, чем рассчитывала, и переварить всё это было непросто.

— Похоже, она хорошая мать, — сказала я.

Меррик кивнул. Лист в его руках уже рассыпался в крошево.

— Да, — сказал он. — Хорошая.

Было трудно сглотнуть. Воздух стал слишком тяжёлым. Словно душил нас, а мне просто хотелось наконец вдохнуть полной грудью.

Я ничего не знала о матерях. Впрочем, как и об отцах.

— Но отец у тебя тот ещё мудак, — сказала я.

Вот она. Та самая улыбка, из-за которой за ним бегала половина девушек Академии. Он бросил остатки листа на землю.

— Это точно, — согласился Меррик.

— Хвала Ньяри, что ты хотя бы не унаследовал эти усы, — сказала я.

Раскатистый смех Меррика окутал меня, и я снова смогла дышать.