«Когда кровная связь рвётся, её отголосок проходит не по миру, а сквозь кости. И тишина, которую она оставляет после себя, звучит громче любого крика».

— «Кодекс Эшани», стих IX

Полночи я пялилась в потолок, ожидая, когда появится Нико, и переживая, что начну храпеть или случайно ляпну во сне что-нибудь ужасное.

Но всё оказалось напрасно, потому что, проснувшись под пение птиц и лучи утреннего солнца, я обнаружила вторую половину кровати пустой. На полу тоже никто не ночевал. Я потянулась к связи и проследила за ней до окна.

Нико сидел на ступенях дома, подтянув одно колено. Поперёк бедра лежал клинок, в руке — тряпка. Он молча точил оружие и наблюдал за происходящим перед ним.

Меррик держал деревянный меч и изображал смертельно раненного, пока Тоббин бросался на него, вонзая свой меч ему в бок. Меррик с таким драматизмом рухнул на землю, что я невольно задумалась, не больше ли ему подходит сцена, чем жизнь Эшани.

Я улыбнулась, чувствуя, как грудь наполняется теплом, когда Нико что-то сказал, а Меррик в ответ показал ему средний палец. Тоббин ничего не заметил и радостно прыгал на месте, празднуя победу.

Как же сильно этот мир отличался от Академии. Здесь улыбки давались легко, а за каждым твоим движением не следили чужие глаза. Над головой не висели фонари с нитями памяти, готовыми повторить всё, что увидели и услышали.

Казалось, будто я впервые в жизни смогла по-настоящему вдохнуть.

Снова переодевшись в обычную одежду, я спустилась вниз, следуя за запахом свежей яичницы и бекона. Когда я достигла последних ступеней, сердце снова сбилось с ритма.

Каэль стоял на кухне вместе с Кессой, бросая ингредиенты на сковороду и принюхиваясь к ним. От поднимавшегося дыма его очки запотели, и он сморщил нос.

— Нужно ещё перца, — сказал он.

Не хотелось делать поспешных выводов, но, похоже, Кесса пыталась подавить улыбку, протягивая ему перец. Каэль просиял в благодарность, сверкнув всё ещё чёрными зубами. Кесса больше не смогла сдерживаться и рассмеялась — и в одно мгновение словно помолодела на десять лет. Вместе со смехом с неё будто спали тревога и сердечная боль.

У потрескивающего очага Захра, способная вспороть человека, даже не вспотев, сидела на полу и играла с Бринн в куклы.

Эрин сидела в кресле, уткнувшись носом в книгу.

По крайней мере, кое-что не менялось.

Всё это напоминало хрупкую нить, повисшую в воздухе, которую я боялась оборвать. Казалось, достаточно малейшего движения — и всё рухнет и будет испорчено. Когда мир выглядел вот так, никого не волновали ни наследие, ни проклятия.

Входная дверь открылась, и в тот же миг нить оборвалась.

— Мама! Папа вернулся! — крикнул Тоббин, влетая в дом.

Вошёл высокий мужчина с густой каштановой бородой и лохматыми волосами, и тяжесть вновь легла мне на грудь. Его веки устало опускались, под глазами залегли тёмные круги, словно он уже не помнил, каково это — не быть измученным.

— Илья! — позвала Кесса.

Она вытерла руки о тряпку и направилась к мужу, но Бринн её опередила. Маленькая рыжеволосая девочка завопила что-то неразборчивое, и отец подхватил её на руки. Она обвила маленькими ручками его шею, а он закрыл глаза и прижался к ней всем телом.

Когда он попытался поставить её на пол, Бринн возмущённо взвизгнула, поэтому он устроил её у себя на бедре и поцеловал жену в лоб, пока сын всё ещё цеплялся за его ногу.

Казалось, мы вторглись во что-то личное. В момент, предназначенный только для них. А когда вошли Нико и Меррик, стало казаться, что мы всей толпой ещё сильнее втиснулись в жизнь этой маленькой семьи.

— Илья, это командир Вейшар, — сказала Кесса.

— Мы только что познакомились, — ответил он.

Его взгляд прошёлся по комнате и остановился на мне. Глаза расширились.

И вот так просто я снова превратилась в отмеченную проклятием. Узнавание ясно читалось на его лице.

— Вирелль, верно? — спросил он.

Мне захотелось, чтобы земля разверзлась и поглотила меня.

— Верно, — ответила я. — Исара Вирелль.

Он передал протестующую Бринн Кессе, потрепал сына по голове и направился ко мне. Лёгкие забыли, как дышать. Я словно навечно застыла на вдохе. Наверное, стоило ожидать, что нас выставят за дверь. Никто не захочет видеть в своём доме Эшани, проклятую Ньяри.

Он протянул мне руку.

Не сводя с него настороженного взгляда, я вложила ладонь в его руку, но он всего лишь пожал её.

— Ваш отец был хорошим человеком. Если бы не его терпение, я бы не пережил третий год обучения на Отмеченного Нитью, — сказал он.

Никогда. Ни разу. Единственными людьми, которые говорили о моём отце так, словно он был кем-то большим, чем просто глупцом-предателем, были советник Отсай и Эларин. Но даже в словах Эларин всегда слышалась едва заметная нотка разочарования.