— А эта для Исы, потому что ты всегда выглядишь немножко грустной, — голос Тоббина стих.

Моё сердце рухнуло прямо в огонь и обратилось в пепел, когда Бринн принесла мне маску скорбокрыла. Белая, как кость, сова с длинными глазами в форме слезы, обведёнными чёрным. Говорили, что скорбокрыл хранит память об умерших. Он несёт свою судьбу в одиночестве, вечно скорбя.

Я смотрела на маску в своих руках и проводила пальцами по её глазам, а мои собственные защипало.

— А как же папа и я, Тоббин? — спросила Кесса.

Тоббин достал две последние маски: медведя для Ильи, потому что он защитник, и кроткого лебедя для Кессы. В этот момент я ощутила, как костяшки пальцев Нико успокаивающе скользнули по нашей связи. Стоило закрыть глаза, и я могла представить, как они скользят по моей щеке, стирая непрошеную слезу, которую мне не удалось сдержать, но которую скрывала маска.

— Так. А теперь все откусите по кусочку пирога.

Я хорошо знала эту традицию, потому что видела, как её соблюдает Эларин, хотя сама никогда не участвовала. Первый кусочек всегда съедали в память о том, по кому скучали сильнее всего. Насыщенный тёмный пирог готовили с толчёным древесным углём и сладким корнем, а сверху покрывали густой багровой глазурью из кровоягод — горьких ягод, после которых язык всегда становился красным. Считалось, что горечь отдаёт дань скорби, а сладость символизирует выживание.

Не желая обидеть Кессу, которая заслуживала всяческого уважения, я откусила кусочек. Горечь и сладость боролись за первенство на языке. Вокруг меня все, даже Нико, закрыли глаза, погружаясь в воспоминания. Я сделала то же самое, но ни имени, ни лица перед глазами не возникло. Мёртвые оставались мёртвыми, и мне не нужна была истончённая Завеса, чтобы это понять.

— Так, одна история, а потом, как доедите пирог, вам двоим пора спать, — сказала Кесса.

Тоббин заныл, а Бринн тем временем запустила в пирог всю ладонь и затолкала его в рот. Лицо у неё перепачкалось шоколадом и красной глазурью.

— Я знаю одну историю, — сказала Эрин, обхватив длинными пальцами кружку с сидром к пепельному пирогу.

Дети придвинулись ближе: Бринн свернулась калачиком рядом с Захрой, а Тоббин подался вперёд, широко распахнув глаза под маской лиса. Даже Меррик притих.

— Жил когда-то мальчик, который больше всего на свете мечтал обрести связь. Он тренировался усерднее всех и следовал Кодексу слово в слово. Но когда настал день его Связывания, к нему никто не протянул руку. Никто его не выбрал. Он остался без нитей. Один.

В ту ночь, пока остальные праздновали, он забрёл на окраину деревни — туда, где во время Поминовения Завеса становится тоньше всего. Он зажёг свечу. И прошептал имя, которое прежде встречал лишь в легендах.

Ньяри.

И Ньяри ответила.

К нему явилась тень, бледная и невесомая, и предложила нить. «Не от человека, — сказала она, — а от древних богов. Тех, кто никогда не уходил, а лишь уснул». Нить была прекрасна — серебряная с красным, словно кровь в лунном свете. И мальчик привязал её к своей Метке Уз. Теперь он больше не был один.

С того дня он обрёл огромную силу. Он слышал плач раненых на другом конце долины. Чувствовал вкус лжи на языке, когда люди лгали. Учителя называли это даром.

Но каждый год, в Ночь Поминовения, нить затягивалась всё туже.

Сначала вокруг запястья. Потом вокруг горла.

Он не мог её снять. Она не давала ему спать. А вскоре начала шептать ему уже не слова утешения, а слова голода. Ей хотелось большего. Ей хотелось других.

В последнюю ночь жители деревни нашли его стоящим среди фонарей. Нить обвивала его глаза словно повязка, а он улыбался.

Он связал себя с чем-то более древним, чем сама смерть.

А от смерти, дети, очень трудно отвязаться.

Эрин сделала долгий глоток, оставив потрескивающему огню заполнить наступившую тишину. Вся комната словно затаила дыхание.

Наконец Меррик пробормотал:

— Это неправда.

Эрин пожала плечами.

— Может быть.

Тоббин потянул за край маски.

— А что с ним случилось?

Эрин не ответила. Вместо этого она посмотрела на меня, а потом перевела взгляд на зеркало над очагом.

— Никто не помнит его имени. Но раз в несколько лет кто-нибудь снова видит эту нить. Во снах. В огне. В крови.

Никто не произнёс ни слова.

Бринн разревелась, а нижняя губа Тоббина задрожала.

— О боже, — выдохнула Кесса, сгребая детей в объятия, и в её успокаивающем шёпоте всё-таки проскальзывала улыбка.

Она увела детей наверх, а Илья ещё несколько минут сидел, покраснев до ушей. Я ждала, что сейчас он вышвырнет нас из дома. Даже Нико нашёл себе занятие и принялся ковырять вилкой нетронутый пирог. Свой я уже съела, поэтому потянулась к его тарелке, вонзила вилку в пирог и запихнула кусок в рот, чувствуя, что вот-вот умру от неловкости.