Холли вспомнила единственный раз, когда ей удалось мельком заглянуть в прошлое Авы. Ночь, когда её близнец Феликс наконец открылся ей.

— Твоя сестра — сука! — рявкнул Феликс, затем сел рядом с ней перед костром, согнув ноги. — Рад, что ты совсем на неё не похожа.

— Что она теперь сделала?

— Назвала меня ненормальным психом.

— Ну, она не совсем неправа, — поддразнила Холли с улыбкой, и он рассмеялся. По-настоящему рассмеялся. Она никогда прежде не видела, чтобы его губы изгибались вот так.

— Ты права, но я не хочу, чтобы она меня так называла, когда сама такая же.

— Ой, да ладно. Она слишком правильная и благовоспитанная для такого.

— Значит, она прячет это за манерами и оборочками, — выгнул бровь Феликс.

— Никто из вас не ненормальный.

— О нет, я ненормальный, — заверил он её и добавил: — Как и Венди.

Холли покачала головой. Это был не первый раз, когда Феликс начинал подозревать кого-то в чём-то, по крайней мере, ей так говорили. Она не собиралась позволять его мыслям выставлять Венди в дурном свете, по крайней мере, в её собственной голове.

— Должно быть, приятно, — продолжил он. — Видеть в людях только лучшее.

— Она моя сестра, Феликс. Я знаю её всю жизнь.

— И она тоже гнилое семя. Слушай, рыбак рыбака видит издалека. Она не любит тебя, Холс. Она собственница. Любит контролировать тебя. Это разные вещи.

— Ты думаешь, у всех есть тайный умысел, — закатила глаза Холли.

Он шумно выдохнул и бросил веточку в огонь.

— Я начинаю думать, что у тебя его нет. И это пробирает до костей. Правда.

— Вообще-то, есть. Мы с Киттом давно поспорили, смогу ли я заставить тебя улыбнуться. Придётся сообщить ему, что я выиграла.

— Забери у него всё до последней нитки, — усмехнулся Феликс.

Он повернулся, подмигнул, и она улыбнулась.

Костёр потрескивал, выплёвывая искры в ночь, и Холли набралась смелости спросить Феликса о том, что давно её интересовало, но до этого он казался совершенно неприступным.

— Как давно вы с Авой здесь? — спросила девушка, подвинувшись вперёд, пока не оказалась совсем близко к нему. — Ты когда-нибудь скучаешь по нашему миру?

— Нет. Он никогда не был моим домом.

На этот раз он не отстранился, когда она придвинулась слишком близко, а лишь перевёл взгляд на взлетающие искры.

— И, отвечая на твой вопрос, мы здесь уже лет десять, не меньше. Думаю. Время здесь другое. Мы его чувствуем, но не стареем, поэтому иногда трудно следить. Кай знает. Он вычёркивает каждый день и месяц, когда те проходят.

Она прикусила губу.

— Ворана тоже никогда не была моим домом. То есть я скучаю по кое-чему, вроде пирожков, которые делают хобгоблины, и тех маленьких пирожных с вареньем фей.

И по сёстрам с братом. Но эту часть она оставила при себе.

Феликс наклонился вперёд, упираясь запястьями в колени.

— Я ни по чему не скучаю. Ну, разве что по хорошей чашке чая.

— Чая? — брови девушки взлетели вверх. — Никогда бы не подумала.

— Мне его заваривала бабушка. До того, как умерла.

Сердце у неё заныло.

— Мне жаль. Я тоже была близка с бабушкой, пока её не стало.

— Она была последней, кому на нас по-настоящему было не плевать, знаешь.

Холли понимала, что давить дальше, вероятно, плохая идея, но чувствовала, что он наконец начинает открываться, и, пока все остальные ушли искать ужин, у неё наконец появилась минута наедине с единственным Потерянным, которого ей ещё не удалось расколоть. Она так мало знала о нём и Аве.

— А что насчёт ваших родителей?

Его навязчивый взгляд впился в её, кровь, нарисованная под глазами после их последней охоты, теперь высохла и потрескалась.

— Они нас бросили.

Живот у неё скрутило, а во рту пересохло. Бедные Феликс и Ава. Её собственные проблемы с семьёй вдруг показались пустяковыми в сравнении.

— Мне так жаль.

— Не надо. Я рад, что они это сделали.

Она изогнула бровь.

— Они были уродами, — сказал он, цокнув языком. — Отец почти всё время проводил в гоблинских притонах и проигрывал остатки того немногого, что у нас было, а мать срывала злость на нас. В конце концов для неё всё стало слишком, и она выгнала нас.

Он убрал со лба растрёпанную чёрную прядь и выдохнул.

— Мы оказались в приюте, но там было ненамного лучше. Нас бо̀льшую часть времени держали в мастерской, где мы делали шляпы для богатых ублюдков. Но что-то в подкладке или клее делало нас больными. Даже безумными. После этого мы так и не стали прежними. Особенно Ава. Китт нашёл нас после… — он пересчитал пальцы, губы дёрнулись между улыбкой и хмуростью, — третьего места, которое мы подожгли.