— Могу, и сделаю, Эмили, — безжалостно говорит она, снова перебивая меня. Моя грудь вздымается от эмоций, когда я смотрю на нее, ища хотя бы проблеск узнавания — что-то. Но ничего. Ни привязанности, ни знакомства в ее выражении, когда она продолжает: — Ты много работала в последние годы. Но тебе уже тридцать. Возможно, пришло время оставить полевую работу молодым агентам и занять должность в офисе. Ты можешь выбрать любой кабинет, который захочешь.

Ни за что.

Проглотить проклятия, рвущиеся из горла, трудно, но я заставляю себя сделать это. Ссора с ней не заставит ее передумать. Я глубоко вдыхаю, стараясь сохранить ровный голос, и указываю на очевидное. — Кэти того же возраста, что и я.

Если дело в возрасте, этот аргумент не сработает. Я не позволю. — И вы оставались в поле до сорока пяти лет, — добавляю я, надеясь, что она услышит свою собственную лицемерность.

— Ты не показываешь той результативности, которую должна, — парирует она. — Ты не смогла взять Джейсона. И теперь, вместо того чтобы сосредоточиться на своих активных делах, как ты должна, ты тратишь время на копание в старом деле. Ты отвлекаешься — а отвлекающиеся агенты не должны работать в поле.

Значит, вот в чем дело. Не в моем возрасте. Не в недостатке результативности. А в копании в старом деле отца.

Я делаю еще один глубокий вдох, не желая показывать свой гнев. — Прошло всего несколько дней; я достану Джейсона. И я уже добилась значительного прогресса в деле о лекарствах. Я знаю, что за ним стоят Рафаэль и «Пасленовые». Мне просто нужно найти неопровержимые доказательства и объединить их с уже имеющимися обвинениями.

Стейси наблюдает за мной, глаза расчетливые, ищут трещины в моей броне. Наконец она кивает. — Хорошо. Тогда ты перестанешь копаться в прошлом. Сосредоточься на тех делах, которые у тебя есть, или рискуешь быть отстраненной от них.

Я резко киваю. — Так точно, мэм.

Только тогда она улыбается и машет мне, чтобы я снова села. — А теперь расскажи, как тебе зима на Манхэттене? Это мои старые кости, или холод в этом году особенно жесток?

Она пытается сгладить, замять только что произошедшее светским разговором о погоде. Но это не сгладить. Не для меня.

Я отвечаю — я даже не знаю, что говорю, но слова слетают с губ. Она спрашивает о моей квартире, о моей нагрузке, о моем здоровье. Я отвечаю на автопилоте, в то время как мой разум мчится на световой скорости.

Почему она не хочет, чтобы я копалась? Чего она не хочет, чтобы я нашла?

Она должно быть совсем не знает меня, если думает, что угрозы заставят меня отступить. Такой жесткий подход был как раз худшим из возможных. Теперь я не просто любопытна — я жажду раскрыть любые секреты, похороненные в деле моего отца. И я, блядь, узнаю каждую мелочь.

На этот раз я буду умнее. Я буду держать свои поиски подальше от бюро.

После десяти минут пустого светского разговора Стейси наконец отпускает меня, ссылаясь на усталость. Мой желудок выбирает этот момент, чтобы издат звук, способный разбудить мертвых, напоминая мне, что я не ела весь день. Я бормочу прощания и выхожу из кабинета Грега, чувствуя себя так, словно только что пережила допрос.

Первое, что я делаю, — иду в ближайший фастфуд и заказываю что-то жирное и калорийное. Я даже не чувствую вкуса, механически запихивая еду в рот, мои глаза остекленели, видя не еду перед собой, а связи, схемы, тайны...

Когда я заканчиваю, я беру такси домой, но не захожу внутрь. Я не могу. Я слишком возбуждена. Слишком беспокойна. Мой мозг словно подключили к электрической розетке.

Я надеваю шлем, сажусь на байк и завожу его. Двигатель ревет подо мной, но даже это не возбуждает меня так, как обычно.

Я выезжаю на дорогу без определенной цели, нуждаясь только в скорости, ветре и приливе адреналина, который приходит с контролируемой опасностью. Я чувствую, что мой мир рушится. Может быть, это драматично, но реакция Стейси продолжает проигрываться в моей голове, как предупредительный звон. Она не хочет, чтобы я копалась в прошлом. Почему? Чего она не хочет, чтобы я нашла? Что, если имели место махинации? Что, если Стейси знает больше, чем говорит? Что, если все, во что я верила о смерти моего отца, было тщательно выстроенной ложью?

Я не уверена, как долго я ездила — это могли быть минуты, часы. Но постепенно я понимаю, что замедляюсь, что дорога подходит к концу, и мой позвоночник выпрямляется при виде большого здания, маячащего передо мной. Я паркуюсь, но оставляю двигатель включенным, глядя на него.

Безобидный супермаркет, который для большинства выглядит как любой другой, но для меня это хранилище воспоминаний, эмоций, шрамов...

Какого черта я сюда приехала?

Мое дыхание вырывается ледяным облаком, когда я поднимаю взгляд на блестящую вывеску вверху. Изящная, витиеватая заглавная буква А, за которой следуют остальные буквы элегантной вязью: «Азалия».

Супермаркет. Важная достопримечательность Маленькой Италии. Названный в честь меня.

Я наконец глушу двигатель и опускаю подножку.