— В кого стреляют, а он даже не истекает кровью? — сухо спрашиваю я, пытаясь вернуть в комнату каплю здравого смысла. Если бы она не была так захвачена своими эмоциями, она могла бы заметить эту маленькую деталь.

Но Эмилия не реагирует. Огонь в ее глазах погас, сменившись чем-то тяжелым.

Ее руки начинают дрожать, и нож снова выскальзывает из пальцев, с грохотом падая на пол. Затем трясется все ее тело — конечности дрожат, рот дрожит, горло ходит ходуном. И снова слезы — целые реки, — стекают по ее щекам, словно она рассыпается на части прямо передо мной.

Мое сердце болезненно расширяется, сжимая легкие, так что дыхание становится похоже на проглатывание стекла. Я не этого хотел. Ничего из этого я не хотел.

Я делаю обеспокоенный шаг к ней, но она без единого слова разворачивается и бежит к лифту, где яростно нажимает на кнопку вызова. Когда двери наконец открываются, она вваливается внутрь и обессиленно прислоняется к задней стене.

Я делаю несколько стремительных шагов к ней, но двери уже закрываются.

Она поднимает взгляд в последнюю секунду, наши глаза встречаются в сужающейся щели.

И, боже мой, — все, что я вижу в ее взгляде, — это одно.

Боль.

Затем двери закрываются, и она исчезает, оставляя меня наедине с последствиями моей жестокости и с ощущением пустоты от ее ухода.

Глава 11

ЭМИЛИЯ

Я действительно думала, что он убил его.

Боже, я такая дура. Парни были близки с подросткового возраста — он не стал бы просто убивать его из-за какой-то мелкой ссоры. Рафаэль логичен. Холоден. Не какой-то горячий, срывающийся, как я, по-видимому.

Зеркальные стены лифта возвращают мне мое отражение, и, Господи, я выгляжу хуже некуда. Мне нужно взять себя в руки до того, как эти двери откроются, и люди Рафаэля увидят меня, выглядящую так, будто я только что смотрела на смерть.

Которую, как я думала, видела.

Я поднимаюсь с пола и провожу рукой по лицу, стирая слезы, все еще липнущие к коже.

Черт, в последний раз я так рыдала в ту ночь, когда все пошло к чертям между мной и Рафаэлем. В ночь, когда мой отец умер во второй раз.

Двери лифта открываются на подземном уровне, и я выхожу, все еще в некотором оцепенении, направляясь к мопеду доставки.

Какая-то часть профессионального обучения включается, и мне удается хотя бы вернуть мопед в ресторан, у которого я его одолжила.

Официантка бросает на меня взгляд, когда я вхожу, и ее лицо искажается сочувствием. — О нет, милая, ты застукала его на месте преступления, да? — Она цокает языком, забирая у меня ключ из дрожащих пальцев. — Хочешь выпить? Моя смена заканчивается через десять минут, и там есть один бар через пару кварталов, где ты сможешь рассказать мне все подробности.

Я качаю головой и отворачиваюсь без единого слова. Не могу же я объяснить, что только что застрелила мафиози и смотрела, как его брат получает пулю в бронежилет, правда?

Следующие мгновения расплываются — я не помню, как дошла до своего байка, не помню, как лавировала в потоке, не врезавшись в фонарный столб, не помню приветствия охранника. Одна минута — я покидаю ресторан, следующая — я стою в вестибюле своего дома. Все еще в этой гребаной форме доставки.

Черт.

Теперь придется объяснять Кэти, почему я выгляжу как разносчик пиццы. Вздохнув, я тащусь в лифт, и внезапно меня накрывает воспоминание о кровоточащей руке Рафаэля и о том, как его глаза искали мои, когда двери лифта закрылись между нами.

Он выглядел обеспокоенным.

Нет. Это должно быть самообман. Извращенная фантазия, рожденная из той сломанной части меня, которая все еще жаждет его.

Нельзя угрожать кого-то убить, а потом беспокоиться о нем. Если бы Ромеро не встал между нами, он бы нажал на спуск. Ему было все равно. Все равно.

Но этот упрямый голос в моей голове не замолкает: Рафаэль никогда бы не причинил тебе боль. Ты это знаешь.

— Чушь, — бормочу я себе под нос. Я первая его ранила, не так ли? Прострелила ему руку. Хотя я старалась целиться ниже, старалась не задеть ничего жизненно важного, но все равно. Он кровоточил. Сильно. Что, если я задела артерию? Что, если он потерял слишком много крови и…

— Да что с тобой не так, Эмили? — Беспокоиться об убийце моего отца? О человеке, который только что стрелял в своего собственного брата? Конечно, на Ромеро был жилет, но что, если бы его не было? Что, если сегодня, из всех ночей, он решил бы не одевать кевлар? Это была психологическая игра.

Но не в первый раз у меня возникает сомнение в обстоятельствах смерти моего отца. Искреннее замешательство в голосе Рафаэля, когда он спросил, о чем, черт возьми, я говорю, — это не могло быть игрой. Рафаэль не притворяется. Если бы он убил кого-то, он бы признал это с той холодной, пугающей честностью, которая ему свойственна.

Нет никаких реальных доказательств, связывающих его со смертью отца. У меня есть только слова Стейси, и хотя я доверяю этой женщине всем сердцем, она всего лишь человек. Она может ошибаться. Должно быть, она ошибается.