Словно его слова служат спусковым крючком, боль в моей руке внезапно вспыхивает с новой силой. Горячая, пульсирующая, настойчивая. Из раны сочится кровь, каждая капля усиливает жжение. В пылу момента я забыл о ней.

С рычанием отвращения я отпускаю запястья Эмилии и отталкиваю ее. Она мгновенно приседает, выхватывает из сапога острый кинжал и наставляет его на меня — ее взгляд мечется между мной и Ромеро, словно ожидая, что кто-то из нас нападет.

Мне следовало бы выстрелить в нее в ответ. Черт, мне следовало бы выстрелить в нее в тот момент, когда она ступила в мой дом, мое святилище, разбрасываясь угрозами. Мужчины гораздо более влиятельные, чем она, теряли жизни и за меньшее.

Но когда я смотрю в эти свирепые медовые глаза, вижу, как быстро вздымается и опускается ее грудь, как ее нижняя губа едва заметно дрожит от адреналина и ярости... мой палец, блядь, не двигается.

Сколько бы я ни пытался убедить себя — сделай это, проучи ее за то, что связывается со мной, — я просто не могу нажать на спуск.

Потому что я, блядь, мягок с ней.

— Убирайся отсюда, Эмилия, — рычу я сквозь стиснутые зубы, ненавидя это убийственное осознание. — Прежде чем я действительно в тебя выстрелю. — Я машу ее же пистолетом в сторону лифта — блеф, и жалкий к тому же. Я скорее отрубил бы себе руку, чем причинил ей боль.

С ней я — гребаный беззубый волк. Или, как выразился Энцо, тигр без когтей.

Но вместо того чтобы бежать, она упрямо выпячивает подбородок. — Я никуда не уйду. Без моей собственности. Я много работала ради информации на этой флешке, и я не позволю тебе просто украсть ее. Так что давай — убей меня, если нужно. Но я не уйду без нее.

Упрямая, невозможная, красивая…

И теперь я разрываюсь. Либо остаться в этой нелепой перепалке и рискнуть показать, насколько глубоко она засела у меня под кожей, либо выстрелить в нее в нежизненно важное место и закончить этот цирк.

Отвратительный огонь разгорается у меня в животе, когда я замораживаю взгляд и взвожу пистолет, решение принято. Ромеро резко вдыхает, но я игнорирую его.

Я поднимаю пистолет и нацеливаю его прямо в череп Эмилии. — Тогда, похоже, ты умрешь здесь сегодня вечером.

Ромеро мгновенно встает перед ней, глаза широко распахнуты от неверия. — Рафаэль.

Слава богу. Облегчение заливает меня оттого, что мне не нужно доводить угрозу до конца. Не то чтобы я действительно выстрелил в нее. Возможно, выстрелил бы мимо уха, чтобы напугать. Но, черт возьми, многое могло пойти не так. Она могла бы дернуться в неподходящий момент. Одно движение — и я мог бы попасть в жизненно важный орган.

Но вслед за облегчением приходит гнев. Мне приходится через все это проходить из-за него. — Ты помог ей сюда попасть, Ромеро. — Без его вмешательства она никогда бы не поднялась сюда. — Что заставляет тебя думать, что я не выстрелю и в тебя?

Одна мысль об этом приводит меня в ярость. Гребаный вмешатель.

Я опускаю пистолет на его грудь и нажимаю на спуск.

Сила толкает его назад, в Эмилию. — П-пошел ты, — выдыхает он, падая на пол.

— Что ты наделал? — Голос Эмилии срывается от ужаса, нож выскальзывает из ее рук, когда она падает на колени позади него, сжимая его голову между ладонями с такой нежностью, что внутри меня все переворачивается. Когда она поднимает на меня взгляд, ее губы дрожат, глаза блестят от слез, которые озаряют радужки, прежде чем хлынуть по бледным щекам.

Эти слезы принадлежат мне, а не ублюдку на полу.

Господи. Невероятно, но я ревную. Ревную к собственному чертову брату.

Моя рука сжимает пистолет, и мысли темнеют: снова поднять ствол. Прикончить ублюдка. Разнести его чертовы мозги. Вместо этого я скрежещу зубами против дикого порыва. — Убирайся отсюда, piccola, или следующая будешь ты.

Еще больше слез. Еще больше того убитого горем выражения, будто я монстр в этом сценарии. Она думает, что я убил его. На самом деле верит, что я застрелил собственного брата прямо у нее на глазах. Дискомфорт и ярость сжимают мое горло.

За кого, черт возьми, она меня принимает?

Она опускает голову Ромеро на пол и хватает брошенный нож, вскакивая на ноги.

— Ублюдок! — рычит она, и это слово пропитано десятилетиями накопившейся ненависти.

Я приподнимаю бровь, когда она приближается с ножом, узнавая тот дикий, загнанный взгляд в ее глазах. В ее сознании сейчас либо убей, либо будь убитой. Она действительно попытается воткнуть этот клинок куда-то в жизненно важное.

Но прежде чем она достигает расстояния удара, Ромеро взрывается кашлем и садится, похлопывая себя по груди.

Ее брови сходятся, когда она крутится к нему. — Что?

Замешательство на лице Эмилии было бы почти забавным, если бы моя рука не пульсировала, и я мог думать только о том, что он не мог выбрать худшего, блядь, времени, чтобы «воскреснуть».

— На мне бронежилет, — сипит Ромеро, все еще кашляя. — Этот придурок знает об этом. — Он тычет пальцем в мою сторону, и она переводит взгляд, чтобы гневно уставиться на меня.