— НЕТ! — Слово взрывается из меня. — Нет, — повторяю я немного спокойнее. Холодный пот стекает по телу, и я отчаянно смотрю в окно. — Ты не умираешь, amorina. Никогда. Я не позволю тебе уйти так легко после того, как наконец-то заполучил тебя. Мы почти у больницы. Я сказал только то, что должен был сказать тебе прошлой ночью.

— Я чувствую... так странно. Сначала бок болел... а теперь... ничего. Как будто я онемела и... парю.

Парализующий ужас пробирается по позвоночнику. Онемение — это плохо. Парение — это плохо. Я сильнее надавливаю на ее бок и кричу Энцо ехать быстрее. Почему, черт возьми, так долго?

Эмилия поднимает дрожащую руку к моему лицу. — Н-не смотри так грустно. У меня сердце разрывается. — Затем ее рука безжизненно падает на бок, отчего она хмурится, будто не понимает, почему не может поднять ее снова.

Горячие капли пота стекают по моему лицу. Нет, не пот — слезы. — Я люблю тебя. — Мой голос — тихий шепот. — Я люблю тебя, Эмилия. Оставайся со мной. Пожалуйста.

— Я думала, ты никогда не умоляешь. — Она выдавливает слабую шутку, но ее голос затихает, а губы синеют.

Я сжимаю ее крепче, словно это может привязать ее к этому миру, ко мне.

— Я умоляю тебя сейчас, Эмилия. Не уходи. Или я последую за тобой после того, как сожгу этот гребаный город дотла, — мрачно клянусь я, и ее брови хмурятся.

Но мы наконец подъезжаем к больнице, мчимся к отделению неотложной помощи, где я вижу врачей, уже ждущих нас с каталкой и медицинским оборудованием.

Когда я смотрю вниз, глаза Эмилии закрыты, и на этот раз, когда я трясу ее, она не отвечает.

Сырой, мучительный рев наполняет машину как раз в тот момент, когда мы с визгом останавливаемся и двери распахиваются. Жжение в горле говорит мне, что этот звук издал я.

— Она потеряла сознание, — говорю я безжизненно, укладывая ее на каталку. — Она потеряла сознание.

Врачи мрачно кивают и отталкивают меня в сторону. Один забирается на движущуюся каталку, надевает ей на лицо кислородную маску и подключает провода к телу. Я бегу рядом с ними по больничным коридорам, глядя на монитор, показывающий ее жизненные показатели, пытаясь прочитать линии и цифры, которые скажут мне, будет ли она жить или умрет.

И затем — раздвижные двери.

Когда я пытаюсь последовать за ними, медсестра останавливает меня мягкой, но твердой рукой на груди. — Подождите здесь.

Я стою там, парализованный, дыхание прерывисто. Я поднимаю руку, чтобы провести по волосам, и замираю, видя, насколько она красная и влажная. Кровь. Ее кровь.

Мои ноги подкашиваются, и я падаю на холодный больничный пол, зарывая испачканные кровью пальцы в волосы.

Пожалуйста. Бог. Вселенная. Кто-нибудь там. Я не могу потерять ее. Я не могу потерять ее. Я не могу, блядь, потерять ее.

Чья-то рука ложится мне на плечо. — Она поправится, — голос Максимо, ровный и обнадеживающий. — Она сильная женщина.

Сзади поднимается шум, и я поднимаю голову, оборачиваясь, чтобы увидеть, как Ромеро врывается через вход, крича о враче с безвольной фигурой на руках.

Это Кэти.

Несколько медсестер и врач бегут к нему, и я возвращаюсь взглядом к дверям операционной, мое сердце колотится.

— Рафаэль. — Это Энцо. — Я только что говорил с репортером из «Таймс». Тебе нужно увидеть эту статью. — Он сует мне телефон в лицо, и я щурюсь на экран. Слова расплываются. Почему я не могу читать? Почему слова плывут?

Кто-то протягивает мне носовой платок. — Вытри глаза. — Майкл.

Я делаю то, что он говорит, и текст наконец обретает четкость. С ноющей болью в сердце я читаю статью о героическом бывшем агенте, которая разоблачила коррупцию в ФБР и изменила абсолютно всё.

— Они называют Эмилию разоблачительницей нашего времени, — говорит Энцо, в его голосе слышна нотка гордости. — И фото того, как ты выносишь ее из отеля, стало вирусным. Все называют тебя героем.

Я знаю, что это хорошее развитие, но мне плевать на то, что думает обо мне общественность сейчас.

— Перед больницей собираются толпы с плакатами «скорейшего выздоровления» для Эмилии, — продолжает он. — Они сделали для нее мемориал.

Несмотря ни на что, мое сердце сжимается от другого чувства. Ей бы это понравилось. Ей бы понравилось знать, что люди заботятся, что ее жертва что-то значит.

Слышны шаги, и я поднимаю взгляд, чтобы увидеть Данте, правую руку Максимо, с широкой улыбкой. — Русские, Стейси и ее сообщники арестованы.

— А что насчет мужчин, которые стреляли в мою жену? — требую я. Клянусь Богом, если их тоже арестовали, я вытащу их из камер, чтобы убить лично.

— Они у нас, — говорит Энцо, его ухмылка совпадает с ухмылкой Данте, когда он поднимает взгляд от телефона. — Только что получил сообщение от Люсьена. Их везут на склад.

Я вскакиваю на ноги и разворачиваюсь к выходу из больницы, мои руки уже сжимаются в кулаки.

— Ты куда?! — окликает Максимо.