— Ты уверена, что хочешь этого? — спрашивает он. — Когда запущу симуляцию, ты не сможешь выйти, пока не столкнёшься со своим страхом. И это… тяжело. Даже для меня иногда, хотя я лишь наблюдаю.

Оглядываю каменные стены, каменный пол, каменный потолок. Словно это место вырублено в толще земли.

— Что ты сказал во время пожара? — говорю я. — А, да: я сильнее, чем кажусь.

Я всё ещё смотрю ему в глаза, когда комната исчезает вокруг. Он растворяется последним, лицо освещено единственной лампочкой над нами.

Передо мной появляется стол, на нём один пистолет, направленный стволом от меня. По другую сторону стоит отец. Он бледный, словно больной, покрытый липким потом, в ужасе. Руки связаны верёвкой спереди.

— Пожалуйста, — говорит он. — Не надо.

Возле уха щёлкает. Поворачиваюсь к женщине в форме Бесстрашия. Уивер, с проколотой бровью и татуировкой на горле. Она держит оружие у моей головы.

Это не игломёт. Оно больше, основательнее. Светящейся полосы нет. Нет, это оружие заряжено боевыми патронами, как и лежащее на столе передо мной.

Ужас тяжёлый. Придавливает всё тело. Потому что я знаю, чего хочет от меня симуляция.

— Сделай это, — говорит Уивер.

— Что? — спрашиваю я.

— Возьми оружие и сделай это, — говорит она.

Я знаю, что оружие в её руке ненастоящее. Всё это ненастоящее: набор символов, выдуманных моим разумом, чтобы примерно передать то, чего я на самом деле боюсь. Навредить отцу, может быть. Предать любимых людей. Стать кем-то, кого не узнаю. Не уверена, что именно, но когда холодный ствол упирается в висок, сердце колотится. Отшатываюсь от женщины.

— Сделай это, — говорит она сквозь стиснутые зубы, — или убью тебя.

Это ненастоящее, думаю я. Это ненастоящее.

— Нет, не убьёшь, — говорю дрожащим голосом.

Она сильнее давит оружием в висок, до боли. Я напрягаюсь, стискиваю зубы и жду выстрела. Больно ли умирать в симуляции? Не знаю.

Но вместо выстрела женщина с раздражённым звуком отдёргивает оружие от моей головы и обходит стол к отцу. Ставит его между нами, направляет ствол ему в затылок.

— Если ты не сделаешь, — говорит она, — сделаю я.

Он съёживается, втягивает голову, зажмуривается.

Я хватаю оружие со стола и поднимаю, вспоминая пистолет для дротиков, с которым тренировалась в Гнездовье. Единственный шанс не дать ей застрелить отца — целиться в ту малую часть её тела, которую вижу над его плечом.

Руки так трясутся, что едва удерживаю оружие. Оно тяжелее пистолета для дротиков, держать его ровно труднее. Пытаюсь вспомнить, что Колин говорил о прицеливании, но в голове пусто.

— Пять, — говорит она. — Четыре.

— Пошла ты, — говорю я. Нужно её застрелить. Знаю, что тогда будет. Даже если удастся точно прицелиться, в неё попадёт пуля, пойдёт кровь, она рухнет на землю. Умрёт, и это ещё лучший исход.

Пытаюсь выровнять дыхание. Это ненастоящее. Это ненастоящее.

— Три, — говорит она. — Два.

— Не надо!

— Один.

Я стреляю, но промахиваюсь. Попадаю отцу в плечо, кровь хлещет из раны, расплываясь по рубашке. Уивер тоже стреляет, прямо ему в затылок. Глаза становятся пустыми, как у куклы, рот открывается, челюсть отвисает. Потом он падает, и я вижу затылок, куда вошла пуля Уивер.

Я кричу. Так громко, что пугаюсь собственного крика. Спина ударяется о холодный камень. Я сгибаюсь, обхватывая себя руками поперёк живота. Глаза закрыты, не хочу открывать, не могу смотреть на всю эту кровь, кровь отца, на его тело на полу. Глаза жжёт от слёз.

— Эй. — Кто-то касается моей руки, и я отшатываюсь. — Трис. Трис, всё кончилось.

Это голос Фора, низкий, тихий. Открываю глаза. Тело отца исчезло, женщина из Бесстрашия исчезла, оружие исчезло. Передо мной Фор, немного наклонившись, чтобы наши глаза были на одном уровне. Слёзы текут по щекам.

— Дай руки, — говорит он.

Я сжимаю руки в кулаки. Смотрю, как он берёт их в свои, осторожно разжимает пальцы. Под моими ладонями его — тёплые, мозолистые. Пальцы длинные, тонкие.

Снова поднимаю взгляд. Кожу сзади на шее словно щекочет начинающийся румянец: понимаю, какой глупой, должно быть, кажусь этому парню из Бесстрашия, который каждый день проходит симуляции страха, который и глазом не моргнул, когда полез на колесо обозрения, хоть и боится высоты.

— Ты в порядке? — спрашивает он.

Киваю, хотя не в порядке. На груди тяжесть. Вдруг понимаю: увиденное никогда не стереть из памяти. Оно всегда будет там, готовое всплыть.

— Ты хорошо справилась, — говорит он, но хмурится, словно не вполне так считает.

— Ну да, конечно. — Провожу основаниями ладоней по щекам, вытирая слёзы. — Я совсем расклеилась.

— Ты испугалась. Там и должно быть страшно, — говорит он. — Но ты выбралась за рекордное время.

— Правда?

Он кивает.

— Знаешь, что я сказал бы, будь ты одной из моих новичков? Посоветовал бы тренироваться в стрельбе.

Не похоже, что он насмехается. Смотрит серьёзно, словно изучает меня.