Хана оглядывает меня, и я гадаю, что она видит. Обычно чувствую себя взрослым. Я теперь высокий, сильный, полноправный член своей фракции. Учитель, и тот, кто знает то, чего не знает никто: как управлять комнатой симуляций. Но иногда чувствую себя ребёнком. От того, как сейчас смотрит Хана, возникает именно это чувство.

— Как я уже говорила, — произносит она, будто мы продолжаем разговор, хотя это не так. — Каждому нужен кто-то, кто будет за него беспокоиться.

— Спасибо, — скованно говорю я, — но не нужно.

Хорошо бы иметь такого родителя. Который беспокоится за тебя, пристаёт, ругает за ноги на журнальном столике. Не пришлось бы гадать, не моя ли мать чуть не сожгла здание или не она ли возглавляла группу бесфракционных радикалов, из-за которых погиб мальчик. Не пришлось бы скрывать имя, чтобы никто не знал, что я сын главы совета. После чего-то ужасного можно было бы пойти домой, а не сюда.

— В смерти того новичка ты не виноват, — говорит она. — И незачем здесь искупать вину.

— Знаю, что не виноват.

— Нет, не знаешь. — Хана подходит ближе. На шее у неё чёрный шёлковый шарф, в ушах серьги покойного мужа. Вся она выглядит аккуратной и сдержанной, словно идёт на похороны Отречения, а не Бесстрашия.

Похороны Ала должны начаться с минуты на минуту.

— Каждый год кто-нибудь так погибает, — тихо говорит она. — Напоминание о том, что мы не знаем, что происходит с людьми, даже если думаем, что знаем. Другие люди для нас загадка, и это одна из чудесных сторон знакомства с ними. Но приводит и к этому. — Она небрежно машет рукой. — К этой растерянности.

Хотел бы я сказать ей, что думаю на самом деле, о чём думаю с того мгновения, как увидел белое лицо трупа, когда-то бывшего Алом: что это, как и смерть Амара, не было самоубийством. Не может быть совпадением, что Ал — дивергент, что Джанин Мэттьюс открыла запись его симуляции, а теперь он мёртв. Но попробуй я рассказать это Хане, она решила бы, что я параноик. Зачем Джанин Мэттьюс проделывать такой путь, чтобы посмотреть симуляцию новичка? Зачем ей убивать какого-то безвестного выходца из Искренности, которого, скорее всего, и так скоро отсекут?

Объяснить не могу. Поэтому не пытаюсь.

Она задумчиво смотрит на ненастоящее пламя, пляшущее в середине комнаты.

— Ты любишь держать стену между собой и другими, — говорит она. — Знаю. Поэтому всё ещё зовёшь меня «мэм», хотя уже два года ты лучший друг моего сына.

Косится на меня.

— Но этого мало. Ты выбрал комнату симуляций, потому что здесь можно приблизиться к людям, не подпуская их к себе. Близость без уязвимости. Вот что для тебя это место.

Симуляции показывают самую суть человека. Её ты и хочешь увидеть.

— Но ты всегда уязвим, Фор, — говорит она. — Потому что тебе не всё равно, что будет с людьми. И это хорошо. Поэтому спустись и покажи своим новичкам, что тебе не всё равно. Обещаю, это полезнее того, что ты сейчас делаешь.

Словно что-то застряло в горле. Киваю.

— Сейчас спущусь, — говорю я. — Только надо… удалить последнюю запись.

Она не спрашивает зачем. Сжимает моё плечо. Потом оставляет меня одного.

Ты всегда уязвим, Фор. Наверное, она не хотела, чтобы из всего сказанного я зациклился именно на этом, но мысль всё равно зудит где-то в глубине сознания. Жду, пока её шаги стихнут, прежде чем опустить руки в пламя.

Нужно только убедиться.

— Джанин Мэттьюс вчера вечером была здесь и открывала чужие записи симуляций, — говорю я. — Покажи все симуляции, которые она видела.

Закрываю за собой дверь комнаты симуляций, и кухня Ала разворачивается передо мной, словно раскрывающийся цветок. Единственная лампочка над головой. Тени в углах. Его мать в чёрном и белом.

— Эту я видел, — говорю я. — Она смотрела другие?

Кухня Искренности рассыпается, оставляя меня в темноте. Потом пространство впереди заполняет знакомый пейзаж: колышущиеся травы болота, неглубокие воды, поблёскивающие на солнце. А по обе стороны — строгие линии городских улиц. Стою на крыше Центра, ветер бьёт со всех сторон.

Это моя симуляция.

Страх заставляет содрогнуться, и на этот раз дело не в высоте. Закрываю глаза и даю ему пройти сквозь меня.

Я забыл удалить её из системы. Урия пришёл за мной, сказал, что в тренировочном зале беда, а я так и не вернулся сюда, чтобы стереть эту запись. Значит, Джанин Мэттьюс смотрела, как я это делаю — подхожу к краю здания и позволяю себе упасть. У неё будет два правдоподобных объяснения: либо я так спокойно отношусь к мысли о собственной смерти, что принимаю её даже в симуляции страха, либо понимал, что на самом деле не умру, потому что знал, что нахожусь в симуляции.

Она решит либо что я готов покончить с собой… либо что я дивергент.

— Больше никаких? — спрашиваю, готовясь увидеть перед собой симуляцию Трис. Но ничего не меняется. Моя симуляция — последнее, что видела Джанин Мэттьюс.

* * *

Стоя на краю пропасти, где погиб Ал, вдруг тоскую по похоронам Отречения. Сам делаешь памятный камень. Вся община набивается в дом, заполняет кухню едой. Хороший, тихий обряд.