Здесь два кресла с откинутыми спинками, как то, в котором я сидела на тесте на склонности. Одно пустует, другое занято, но не Фором. В кресле немолодая женщина, одна нога оголена. Крупный, внушающий страх мужчина, весь в татуировках, рисует у неё на бедре татуировочной иглой. Ни он, ни она не обращают на меня внимания.

В глубине помещение разделено занавеской. Она чёрная, почти непрозрачная, но за ней видно движение. Урия разговаривает с женщиной в кресле — видимо, знакомой, — поэтому на меня никто не смотрит. Любопытство словно крючок за грудиной тянет меня ближе. Отодвигаю занавеску на дюйм и смотрю в щель.

За занавеской комнатка не больше шкафа. На табурете сидит женщина с длинными чёрными волосами, в руке татуировочная игла. Рядом парень сидит на стуле задом наперёд, руки на спинке, голова повёрнута в сторону. Грудь и руки голые. Я так ошеломлена внезапным видом всей этой открытой кожи, что не сразу понимаю: передо мной Фор.

Надо отвернуться. Всю жизнь мне читали нравоучения о скромности, и я это усвоила. Но не хочу.

Хочу смотреть, как тусклый жёлтый свет лампы над ним скользит по очертаниям плеч. Разглядывать выпуклые мышцы на руках. Проследить чёрные линии татуировки, которую до сих пор видела лишь краешком на задней стороне шеи.

Боже. Он прекрасен.

Лицо горит, но не от смущения. Просто при виде него внутри будто зажглась спичка, и теперь я пылаю.

Он поднимает голову, разомкнув губы, будто собирается что-то сказать женщине, которая наклонилась к его спине, рассматривая работу. Его глаза — всегда такие внимательные — встречаются с моими.

В этом свете они тёмные, как уголь. Теперь надо бы смутиться: он поймал меня за разглядыванием. Но я просто выдерживаю взгляд. Как сказала Колину раньше, то, что Фор исключительно красив, — факт, а не мнение. И не собираюсь стыдиться признания факта.

Женщина рядом с ним поднимает взгляд, и я узнаю её. Тори. Она хмурится, откладывает иглу и решительно идёт к занавеске.

— Что непонятного в занавеске, за которой хотят уединиться? — требует она. Отдёргивает её и смотрит на меня. Я замечаю миг, когда она меня узнаёт. — А. Я тебя знаю.

— Тори, — говорит Фор за её спиной. Только трудно думать о нём как о «Форе», когда он такой… открытый. Его имя, настоящее имя, всё всплывает у меня в голове. — Ей можно.

Тори смотрит на меня прищурившись, но отходит. Я оглядываюсь на Урию, который руками показывает, чтобы шла, и захожу за занавеску. Та снова опускается за мной.

— Всё равно уже заканчиваю, — говорит Тори. — Даже спрашивать не стану, почему девушка из Отречения пришла в штаб-квартиру Бесстрашия в футболке вместо платья. Каким бы ни был ответ, знать не хочу.

— Правильное решение, — говорит Фор, глядя мне в глаза.

Всё ещё насторожен со мной, думаю я. А может, он на всех так смотрит. Но вдруг хочется кое-что ему рассказать. О том, что знаю, что хочу узнать. Что на самом деле думаю о его матери.

Тори достаёт из ящика за собой баллончик с чем-то незнакомым, снимает колпачок и распыляет Фору на спину, туда, где только что рисовала.

— Всё хорошо. Заканчивай тут побыстрее, Фор.

— Конечно.

Тори с любопытством смотрит на меня, затем проходит мимо в переднюю часть салона. Мы с Фором остаёмся одни.

Его взгляд опускается на мою футболку, потом на голые ноги. Выражение лица не прочесть. Он тянется за своей футболкой, лежащей на спинке стула, где только что были его руки.

— Можно посмотреть? — спрашиваю я и сама не знаю, откуда столько смелости. Но татуировка интересовала меня с первого мгновения, когда заметила её выглядывающей из-под воротника.

Он медлит, некоторое время смотрит на меня, потом опускает футболку.

— Ладно.

Ноги словно не держат. Я обхожу его, и с каждым моим шагом его мышцы напрягаются, будто ему неловче под взглядом, чем мне — смотреть.

Татуировка резко чернеет на бледной коже. Тянется вверх вдоль всего позвоночника единым изображением, в котором через мгновение узнаю переплетённые символы фракций. Внизу корни дерева Дружелюбия; ветви растут вверх и запутываются в весах Искренности, чьи чаши нагружены неравномерно. Над более высокой чашей висит глаз Эрудиции. Его взгляд направлен выше, на ладони Отречения, сложенные для подношения. В ладонях сияет пламя Бесстрашия, языки которого лижут верх позвоночника.

Протягиваю руку и одними кончиками пальцев касаюсь пламени. Кожа горячая, словно татуировка ожила.

От моего прикосновения он вздрагивает. Я отдёргиваю руку.

— Прости.

— Всё хорошо. — Но голос… напряжённый. Он неловко возится с футболкой, затем натягивает через голову, скрывая татуировку, кроме самых верхних завитков пламени Бесстрашия. Встаёт, избегая моего взгляда. — Просто я… мало кому предлагаю посмотреть на меня.

Прежде чем успеваю передумать, говорю:

— Не представляю почему.

Кажется, какой-то маленькой частью сознания я хотела пошутить. Но слова прозвучали совершенно серьёзно. Его брови удивлённо взлетают. Вот это, а не все мои взгляды, наконец заставляет меня смутиться.