Попадаю в другой огромный зал — столовую. Потолок стеклянный, но каждое стекло другого цвета; вместе они складываются в радугу и отбрасывают цветные пятна на пол. Встаю в очередь за едой, надеясь понять порядок, наблюдая за остальными.

— Что ты делаешь? — требует ответа кто-то сзади. Я морщусь, надеясь, что обращаются не ко мне, но меня трогают за плечо, и приходится обернуться. Позади строгий на вид мужчина, наверное, чуть старше двадцати. Он указывает в сторону. — Ты и правда думала, что сойдёшь за кого-то старше шестнадцати? Вернись на место и жди разрешения.

Щёки горят. Слишком поздно понимаю, что все молодые в зале сидят в дальнем конце и ждут своей очереди. Бормочу извинение, иду к тем столам, но сесть за них нельзя: никто ведь не знает, кто я. Вместо этого спешу к двери. Нужно найти тихое место и провести там свой час. Нужно вспомнить, как попасть в библиотеку на первом этаже —

— Беатрис?

От его голоса я напрягаюсь. От его голоса расслабляюсь. Поворачиваюсь: позади Калеб, на лице недоверие. Но если бы не слышала голос, не уверена, что сразу бы узнала. Тёмно-каштановые волосы отросли, теперь достаточно длинные, чтобы виться за ушами. На нём синяя рубашка с воротником, накрахмаленная и жёсткая, и пиджак того же густого синего цвета, что моё платье. Он в джинсах. Ботинки начищены.

— Калеб, — выдыхаю я.

Он хватает меня за локоть и тянет к двери. Не сопротивляюсь: хочу уйти не меньше, чем он хочет, чтобы я ушла.

Выводит нас из столовой через вестибюль в коридор за ним. Здесь ряд лифтов. Над нами возвышается портрет Джанин Мэттьюс: светлые волосы лежат безупречно ровными волнами, взгляд устремлён куда-то перед собой.

— Что ты здесь делаешь? — требует ответа Калеб.

Я обнимаю его.

В нашей семье обнимались редко, но всё-таки обнимались. И всё же я никогда не обнимала его так — в порыве чувств. Думала, при встрече буду злиться, что он выбрал Эрудицию и заранее мне не сказал, не доверил эту важнейшую часть себя. Но не злюсь. Просто рада видеть его, снова говорить с ним.

Сначала он словно ошеломлён, потом обнимает за плечи и крепко прижимает. Только что зажившая кожа всё ещё чувствительна, но я не обращаю внимания на укол боли.

— Что ты здесь делаешь? — спрашивает он уже мягче.

Не могу сказать, что я бесфракционница, которая учится воровать, поэтому говорю:

— Пришла повидаться с тобой.

— У тебя не будет неприятностей? — спрашивает он. — Я мало знаю о посвящении в Отречении, но —

— Я не в Отречении. — В горле ком. Об этом не подумала: придётся признаться Калебу, что не справилась. Опускаю глаза на руки, сцепленные на животе. — Я ушла.

— Ты… ушла? — Калеб понижает голос. — Ты бесфракционница?

Киваю.

Лицо у него вытягивается.

— Почему ушла? Случилось что-то плохое?

— Нет! Конечно нет. — Открываю рот, чтобы сказать: всё было ошибкой. На Церемонии выбора рука над чашами — и вдруг я не могу уничтожить родителей, выбрав другую фракцию, когда первый ребёнок уже их бросил. Потом понимаю: я всё-таки злюсь на него. Какая-то часть меня винит его в том, что он отнял мой собственный выбор. Если бы выбрал Отречение, как должен был —

Но он вовсе не должен был, напоминаю себе. Я видела его не таким, каким он был на самом деле.

— Нет, — повторяю я. — Просто сделала неправильный выбор и не смогла с этим жить. Пришлось уйти.

— Не смогла с этим жить, — говорит он, хмурясь и глядя на меня сверху вниз. — Почему? Должна быть причина: что-то, что они сделали, какое-нибудь неразумное требование —

Думаю о месяце молчания. Об отце, который толкал меня в Хранилище памяти, чтобы стереть воспоминания.

— Просто то же самое, — говорю я. — Ещё больше того, что ты уже знаешь.

Он хмурится.

— Этого я и боюсь.

— Что ты имеешь в виду?

— Имею в виду, возможно, то, что мы знали, хуже, чем нам казалось. Для нас это было нормально, понимаешь? Но люди здесь… они показали мне, насколько всё было ужасно. — Он касается моей руки чуть выше локтя. — Можно признать, что это было ужасно, Беатрис.

Меня немного раздражает его тон. Напоминает, как он вёл себя, когда меня наказали молчанием: непременно говорил что-нибудь, чтобы ещё задеть, вроде «Тебе надо учиться сдерживать вспышки» или «Ты же знаешь, отец не любит, когда его перебивают». Изображал старшего брата, хотя старше всего на несколько минут. Калеб-всезнайка.

— Что именно тебе здесь говорят? — спрашиваю я. — Не помню, чтобы с тобой случилось что-то ужасное. Помню, как сильно родители тебя любили и что у тебя всегда было всё необходимое.

— Правда? — Он поднимает взгляд над моим плечом на портрет Джанин Мэттьюс. — Ребёнку нужны не только еда и место для сна, Беатрис. Ему нужна свобода — ошибаться, узнавать себя, думать.

— А, понятно. Здесь ты можешь свободно думать, — говорю я. — Поэтому думаешь именно то, что тебе велели.

— Это несправедливо, Беатрис.

— Уж в том, что справедливо, а что нет, я к этому времени успела разобраться, — огрызаюсь я. — Ты хоть узнал, не пострадали ли родители на том пожаре?