— Я был тут два года назад, на церемонии Зика, — говорит Урия. — А ты когда-нибудь была?

— Нет. Как всё проходит?

Пол — полированный камень; слова и шаги отдаются эхом. Я морщусь, слыша, как громко звучит мой голос, но Урию шум, похоже, не беспокоит.

Посреди комнаты, под знамёнами с манифестами фракций, стоит длинный стол, а на нём пять металлических чаш. Каждая такая большая, что я не смогла бы обхватить её руками, и в каждой своё содержимое: стекло для Искренности, камни для Отречения, угли для Бесстрашия, земля для Дружелюбия и вода для Эрудиции.

Мы стоим перед столом. Урия смотрит на угли Бесстрашия, я — на камни Отречения.

— Каждому, кто делает выбор, дают нож. — Он говорит серьёзнее, чем за всё время нашего знакомства. — Маленький. Надрезаешь руку — совсем чуть-чуть, чтобы пошла кровь. А потом держишь её над одной из чаш. — Он вытягивает руку над чашей Бесстрашия ладонью вниз. — Вообще-то жестоко.

— Это символ, — говорю я. — Отдаёшь кровь новой фракции, и она становится твоей новой семьёй.

— Я и говорю: жестоко, если меняешь фракцию.

Я бросаю на него взгляд.

— Ты… думаешь об этом?

— А ты нет? — Теперь он пожимает плечами. — Разве не каждый хотя бы рассматривает такую возможность?

Я поднимаю глаза на знамёна. Взгляд цепляется за знамя Эрудиции — конечно же, синее. Выходит, во время теста я действовала как эрудит. Моя фракция ненавидит Эрудицию, и это чувство, кажется, взаимно. Но, читая их манифест — «На каждый вопрос, на который можно ответить, следует дать ответ», — я думаю, каким облегчением было бы задавать любые вопросы и получать ответы. Спорить со взрослым вроде Маркуса Итона и чувствовать, что он действительно слушает.

И всё же внимание снова возвращается к середине, к чёрному знамени Бесстрашия. К фразе, которая всегда нравилась мне больше всего: «Мы верим в обычные проявления храбрости, в мужество, побуждающее одного человека заступиться за другого». В детстве я спросила отца: значит ли это, что бесстрашные, как и члены Отречения, самоотверженны и думают о том, как защищать друг друга? Он негромко рассмеялся и сказал: «Каждая фракция старается заботиться о своих, Беатрис. Только наша пытается заботиться обо всех, принадлежат они к ней или нет».

От мысли о нём в груди тупо ноет. Если я уйду, что с ним будет? С обоими моими родителями? Возненавидят ли они меня за то, что я их бросила? Станут ли оплакивать, будто я умерла?

«У них останется Калеб, — говорю я себе. — С ними всё будет хорошо».

— Нам пора, — говорю я. — Пока нас кто-нибудь не поймал.

* * *

Вечером родители готовят ужин на всех. Они раскладывают еду по тарелкам для каждого из детей — Роберта, Сьюзан, Калеба и меня — и ставят каждую тарелку на поднос, чтобы мы унесли их в свои комнаты.

— Вечер перед Церемонией выбора предназначен для размышлений наедине с собой, — говорит отец, протягивая мне поднос. Он криво улыбается; в уголках глаз собираются морщинки.

Я беру еду, а он наклоняется и целует меня в макушку, как делал каждый вечер, сколько я себя помню, и, наверное, ещё раньше.

— Я люблю тебя, — шепчет он мне в волосы.

Горло сдавлено так, что я не могу говорить. Лишь слабо улыбаюсь ему и уношу поднос в комнату.

Квартира разделена на две половины: посередине кухня, ванная и гостиная, от которых отходит ряд спален семьи Блэк. Наверху, за лестницей, — другой ряд спален, уже наших. Мы с Калебом вместе поднимаемся, и каждый исчезает в своей комнате.

Я ем, не чувствуя вкуса. Уже доедаю фасоль с рисом, когда слышу тихий стук в стену: Калеб хочет поговорить.

Подхожу к окну и медленно открываю его, стараясь не шуметь. Вечером перед Церемонией выбора нет ни собраний, ни кружков шитья, ни занятий по работе с деревом, поэтому на улицах тихо.

Калеб уже высунулся из своего окна, опёршись локтями на край. Кончики пальцев испачканы чернилами, словно он читал газету или старую книгу. Я устраиваюсь боком на подоконнике, так что почти оказываюсь лицом к нему.

— Можешь так не делать? — говорит он. — Если упадёшь, переломаешь все кости.

— Я не упаду. Постой… ой нет… кажется, падаю! — Я отпускаю подоконник и нарочно размахиваю руками, будто теряю равновесие.

— Беатрис, ради всего святого…

Старый спор: мы ведём его с тех пор, как стали достаточно взрослыми, чтобы получить отдельные спальни. На этот раз он первым уступает, закрывая глаза от ветра.

— Ты ушла из школы после теста, — говорит он. — Что-то случилось?