В эту минуту мне отчаянно хочется ему рассказать. Калеб всегда умел слушать и не терял головы в трудной ситуации. Может, он поможет разобраться в словах Тори: в приёмниках, которые теперь плавают у меня в черепе, обживая нейроны; в том, насколько хорошо я осознавала происходящее во время теста, хотя не должна была; в трёх фракциях, к которым, как она считает — считает, — у меня есть склонность. У всех есть склонность более чем к одной фракции? Понятия не имею. Я могла бы узнать у Калеба, но…

Но.

Это опасно. Для тебя и для каждого, кому ты расскажешь.

— После теста мне было нехорошо, — говорю я. — Тошнило. Наверное, просто переволновалась.

Он поднимает бровь, как всегда, когда мне не верит. Но на этот раз позволяет солгать.

— А ты волнуешься? — спрашиваю я.

Я жду, что он ответит «нет». Калеб — образцовый член Отречения. Никогда не жалуется и всегда замечает, что нужно людям. Он знает, кто он и что выберет. Я могу хотя бы думать об уходе из Отречения лишь потому, что тогда он останется с нашими родителями.

— Да, — говорит он, коротко смеясь на выдохе. — Да, волнуюсь.

Плечи немного расслабляются. Может, я нормальнее, чем мне кажется. «Дивергент», — шепчет голос Тори, но я не обращаю внимания.

Потом он говорит:

— Помнишь, в детстве мы дрались из-за той игрушки — с верёвкой, чашечкой и шариком?

Я смеюсь.

— А потом оба упали с лестницы?

Калеб кивает.

— Я так за тебя испугался, что встал проверить, как ты, и залил кровью весь ковёр.

Внизу лестницы до сих пор осталось пятно, которое так и не удалось до конца вывести. С того падения нос у него чуть кривой.

— Потом, в больнице, мама сказала мне кое-что, и я всё время об этом думаю. Она сказала: «Сначала проверь, что с тобой, а потом — что с сестрой». — Он постукивает пальцами по подоконнику и смотрит на меня. — Мы должны думать о семье, Беатрис, но… и о себе тоже. Нам самим жить со своим выбором. Больше никому. Так что… сделай выбор, с которым сможешь жить. Ладно?

Обычно я терпеть не могу, когда Калеб начинает давать мне советы. Он старше меня всего на две минуты, а ведёт себя как старший брат. Но сейчас я так волнуюсь из-за того, что ждёт впереди, что не возражаю.

— Ладно, — говорю я. — Спасибо.

Он странно улыбается: ласково, но немного грустно, словно знает, что я думаю уйти из Отречения, оставить нашу семью, и будет скучать по мне.

Я тоже буду по нему скучать.

Глава 6

Беатрис

Ладони потеют. От автобусной остановки виден Зал фракций: стеклянные стены его новой пристройки ловят солнечный свет. За ним тянутся здания Мичиган-авеню, сомкнутые, словно воины в стене щитов.

Мы выходим из автобуса и всей группой идём к Залу, в серой одежде Отречения похожие на стаю голубей. У входа встаём в стороне, пока прибывают члены других фракций со своими шестнадцатилетними детьми. Сквозь стекло я вижу, как они собираются группами под знамёнами фракций. В зале уже стоят ряды стульев, но пока никто не садится.

Я замечаю Урию, идущего ко входу. Он улыбается мне и машет рукой; я улыбаюсь в ответ.

Когда все остальные пришли, Маркус Итон ведёт нас внутрь. Может, мне кажется, но от той части Зала, где стоит Эрудиция, веет презрением. И, возможно, от остальных тоже, хотя большинство других фракций смотрит на нас с жалостью, а не с враждой. Бедные сухари, такие зажатые.

По словам отца, источник ненависти Эрудиции — её лидер, Джанин Мэттьюс. У каждой из других фракций есть представитель в городском совете, хотя окончательные решения в основном принимает Отречение: ведь самоотверженный лидер заслуживает доверия. Джанин Мэттьюс представляет Эрудицию, и, как любит говорить отец, настроения просачиваются сверху вниз — от Джанин к её советникам, а от них ко всей фракции.

Джанин стоит за рядом металлических чаш в синем костюме с чётко очерченными плечами и рубашке, застёгнутой до горла. Волосы у неё светлые, как мои, но темнее оттенком, гладко уложены и заколоты за ушами. Она без выражения смотрит, как мы входим в Зал один за другим. Потом нам с Калебом пора занять места за остальными шестнадцатилетними, которые стоят в очереди в самом центре. Нас девяносто — меньше, чем обычно, — и только двенадцать из Отречения.

Мою руку сжимает тёплая ладонь отца. Другим это, может, покажется пустяком, но я-то знаю, как скупы на проявления нежности члены Отречения… и мне хочется разрыдаться.

Могу ли я оставить семью? Выдержу ли?

Нахожу своё место в очереди — точнее, жду, пока Калеб найдёт своё, ведь мы выстраиваемся по возрасту, от старших к младшим. Сегодня новую фракцию выберут все, кому исполнилось шестнадцать после прошлой весенней Церемонии выбора. Если ребёнок родился во второй половине года, его обычно отдают в школу позже, чтобы он не учился дольше сверстников. В очереди тихо обсуждают дни рождения: «А во сколько ты родился двадцать четвёртого апреля?» И: «А, ты седьмого марта? Я восьмого, значит, мне за тобой». Я встаю за Калебом — я родилась на две минуты позже — а те, кто младше меня, выстраиваются позади.

Маркус Итон стоит за столом в самом центре; справа от него Джек Канг, представитель Искренности, слева — Джоанна Рейес, представительница Дружелюбия. Он соединяет ладони, и зал затихает.