В моей комнате едва хватает места для кровати и шкафа с одеждой. Я вытягиваю ногу, пяткой открываю дверцу шкафа и смотрю на стопки серой ткани, на запасные ботинки. Больше у меня ничего нет — по крайней мере, ничего, что я могла бы назвать только своим. Щёткой для волос мы пользуемся вдвоём с мамой; школьные книги мне выданы на время; даже вышивка, над которой я работаю, взята в пункте снабжения Отречения, и, когда я её закончу, придётся её отдать.

Всё общее, и это хорошо. Здесь, в Отречении, мы всегда заботимся, чтобы всем всего хватало. Так почему меня это так мучает?

Может быть, поэтому я в конце концов надеваю ботинки и завязываю шнурки, хотя идти некуда. Может быть, поэтому я высовываю из окна одну ногу, потом другую и пролезаю под перилами пожарной лестницы. Она слегка дребезжит: на зданиях Отречения пожарные лестницы всегда старые, изношенные — ими никто не пользуется. Я поднимаюсь на следующий ярус, потом ещё на один.

Смотрю вниз и обнаруживаю, что уже поднялась как минимум на десять этажей над землёй, а тёплый ветер становится прохладнее и сильнее. Он отдувает ночную рубашку от тела и сушит пот на животе. Я добираюсь до верха следующей лестницы и подтягиваюсь на крышу.

Неподалёку ночует стая чёрных птиц, спрятав клювы под крыльями. Я отворачиваюсь от них и смотрю на город. В этот час темно: электричество отключают в одиннадцать. Но кое-где мерцают огоньки — люди зажгли фонари или свечи. Не в секторе Отречения, а дальше, где живёт много бесфракционников, жмущихся к тому немногому, что может дать им хоть какой-то уют.

Я упираюсь ладонями в парапет и наклоняюсь, чтобы посмотреть на улицу. Вспоминаю, каково было выпалить всё за ужином: моя маска Отречения на миг соскользнула, обнажив скрывающуюся под ней эгоистку — ту, кем я не могу не быть. Вспоминаю мамин жёсткий голос. Наказание молчанием до утра.

Потом подаюсь вперёд, в пустоту, так что ветер откидывает волосы от лица, и кричу во всю силу лёгких.

Птицы просыпаются и разлетаются.

Глава 3

Беатрис

Когда мы входим в сектор бесфракционников, я придвигаюсь к Калебу. Никогда не любила эту часть города, где время разрушает всё. Растения пробиваются сквозь трещины в мостовой и тротуарах. Стены и крыши проседают. Уличные указатели и светофоры падают. Всё рассыпается.

Нас целая группа: я с Калебом, Роберт со Сьюзан и ещё несколько ребят помладше из Отречения. Мы идём к автобусной остановке, чтобы ехать в школу. Овсянка, которую я заставила себя съесть утром, тяжестью лежит в желудке. А может, это страх перед тестом на склонности.

Калеб толкает меня локтем. В переулке неподалёку стоит женщина-бесфракционница, неухоженная, закутанная в ткани всех цветов, всех фракций. Роберт собирает яблоки из наших обедов, чтобы отдать ей. Я без возражений отдаю своё. Большая часть еды, которую мы раздаём бесфракционникам, — консервы в жестянках или банках, даже фрукты. Яблоки, уваренные в пюре, груши в лёгком сиропе. Так что женщина, наверное, давно не ела ничего свежего.

Роберт относит ей яблоки. Интересно, поделится ли она с кем-нибудь. Я слышала, что бесфракционники — одиночки; потому-то они изначально и не вписались во фракции. Ещё я слышала, что они ревниво охраняют свою территорию и бесстрашным постоянно приходится разнимать драки в их секторе.

— Может, мамин сад стоит отдать целиком на нужды бесфракционников, — говорит Роберт Сьюзан, когда мы продолжаем путь. — Нам и так всего хватает с избытком.

У сектора бесфракционников нет официальных границ, но я чувствую, когда мы переходим в другую часть города. Здесь на улицах есть люди: они собираются у тележки Дружелюбия, где буханки хлеба можно получить за фракционные талоны или в обмен на другие товары, толпятся у автобусной остановки или просто стоят вместе и разговаривают.

Подъезжает автобус, и мы ждём, пока все остальные войдут, прежде чем подняться самим. За рулём — доброволец из Отречения, женщина с заколотыми, как у меня, волосами и в свободных брюках того же угольно-серого цвета. На её месте вполне могла бы быть я.

Только у нашей фракции есть настоящая форма; все остальные просто носят одежду своих цветов, самых разных фасонов. Отглаженные синие брюки эрудитов со стрелками соседствуют со свободными синими джинсами с дырами на коленях; простые белые брюки Искренности — с многослойными чёрными юбками той же фракции, похожими на ярусы тортов, какие я видела лишь в книгах; льняная рубашка мужчины из Дружелюбия — с обтягивающим тёмно-бордовым платьем женщины из той же фракции. Автобус — одно из немногих мест в городе, где фракции так свободно смешиваются.

Автобус сворачивает на Лейк-Шор — дорогу, огибающую болото. Деловой центр с высокими блестящими стеклянными зданиями — словно ступица колеса, и большинство членов фракций каждое утро и каждый вечер движется по его спицам на работу и обратно.

— Мы сразу идём на тест? — спрашиваю я Калеба, хотя обычно мы в автобусе не разговариваем. — Или сначала надо зайти в класс на перекличку?

— Сразу на тест. — Калеб крепче сжимает поручень над головой. Впервые за всё утро я замечаю, что он нервничает.