Шествие заканчивается в мастерской. Мистер Блэк перемешивает глину в форме, а Сьюзан высвобождает урну из сжатых рук матери, чтобы снять крышку. Миссис Блэк так сильно трясёт, что она не может помочь, поэтому Сьюзан высыпает прах Роберта в глину, помогает отцу перемешать её и своими маленькими, нежными руками придаёт камню форму.

Он будет сохнуть несколько дней, потом кто-нибудь его обожжёт, а кто-нибудь другой пустит в строительство, как любой кирпич. Даже после смерти член Отречения должен служить общине.

* * *

Наутро за завтраком я смотрю через стол на пустой стул Роберта, когда в дверь стучат. Женщину я не узнаю, но мама называет её Табитой, словно они знакомы, а потом та тихо разговаривает с отцом в прихожей. Я слышу только отцовские слова: говорить тихо у него никогда не получалось.

— Это жестоко, — говорит он, а потом: — Хорошо. Хорошо.

Дверь закрывается, но отец не сразу возвращается на кухню. Я переглядываюсь с Калебом. Он пожимает плечами. Сьюзан продолжает есть овсянку.

Сначала я слышу отцовский вздох, потом он входит. На мгновение задерживается у двери.

— Калеб, Беатрис. Сьюзан, — говорит он. — Боюсь, мне нужно с вами поговорить. — Он снова медлит, и сердце у меня колотится. Что бы он ни собирался сказать, ему очень не хочется этого говорить. — Как вы уже знаете, совет решил, что собираться на новую Церемонию выбора небезопасно. Мне только что сообщили: каждая фракция проведёт её отдельно. Сегодня.

Моя ложка звякает о край миски.

— Что? — Теперь понятно, что отец назвал жестокостью.

Я замечаю, что Сьюзан всё так же через равные промежутки времени подносит ложку ко рту.

— Её уже отложили на два дня, — тихо говорит Калеб. — Посвящение должно начаться, Беатрис.

— Целых два дня на скорбь, как великодушно… — Я собираюсь продолжить, но замечаю, что Сьюзан приподнимает брови, как часто делает, когда хочет что-то сказать.

Она смотрит на пустое место Роберта и говорит:

— Сорняки растут, цветы распускаются, плоды созревают. — Она кладёт ладонь на спинку стула. — И не спрашивают нас, когда это делать.

После этого уже не поспоришь.

Я убираю посуду после завтрака, как и в день нашей первой Церемонии выбора. Оттираю миски дрожащими руками. Мама отодвигает панель наверху, чтобы каждый из нас мог проверить, как выглядит, — особая милость для скорбящих, как она говорит. Выгляжу я плохо: глаза слишком широко раскрыты, кожа слишком бледная.

Я пытаюсь замедлить для себя происходящее, запомнить каждую деталь квартиры: вышивку миссис Блэк над раковиной, безупречную стопку полотенец в шкафу в коридоре, серые туфли, выстроенные у входной двери. Порядок и уважение — такой была совместная жизнь наших двух семей. Даже сейчас, когда всё рушится.

Все собираются дальше по улице, перед штаб-квартирой Отречения. На новую Церемонию выбора допускают только моих шестнадцатилетних одноклассников и их семьи. Я вспоминаю свои чувства всего несколько дней назад: смотрела, как бесстрашные ёрзают на стульях, мечтала о распущенных волосах и громких голосах. Теперь это кажется глупым — думать о шпильках за считаные мгновения до смерти друга.

Чья-то рука хватает мою: Калеб. Его челюсть так напряжена, что видны сухожилия.

— Помни, что я сказал несколько дней назад, — говорит он. — Сделай выбор, с которым сможешь жить.

Я едва помню тот разговор. Тру пальцами грудину, чтобы унять боль в груди.

Мама и отец прямо за нами. Отец протягивает руку и сжимает плечо Калеба, словно разминает напряжённые мышцы, — так он делал, когда мы сутулились над уроками. «Не всё так серьёзно, знаешь ли, — говорил он. — Это всего лишь учёба».

Мы входим через главный вход, и тут же стоят огромные каменные чаши с водой и землёй, камнями, углями и стеклом. За ними — простор вестибюля и простая скульптура, обычно его единственное украшение: две сложенные чашей каменные ладони, символ Отречения. Иногда кажется, что они что-то принимают, а иногда — что-то предлагают. Сегодня я не уверена, что именно.

За чашами стоят лидеры фракций: Джоанна Рейес из Дружелюбия, сложив руки перед собой; Джек Канг из Искренности, с безупречной осанкой; Макс Янг из Бесстрашия, почёсывающий шею сзади; Джанин Мэттьюс из Эрудиции, неподвижная, наблюдающая; и Маркус Итон с мрачным лицом.

Глядя на него, я думаю: не померещилось ли мне на днях, что я узнала на улице его умершую жену? Всё в тот день кажется таким нереальным. Может, разум меня обманул.

Мы выстраиваемся как раньше: слева те, у кого день рождения раньше, справа — позже. На церемонии со всеми другими фракциями за мной было довольно много людей; сегодня я почти в самом конце. За мной только Фелисити.

В комнате горит одна лампа, освещающая чаши. Наши родители, братья и сёстры стоят вокруг нас в тени.

Джанин Мэттьюс держит маленькую коробку. Когда все заняли места, она снимает крышку: внутри маленькие ножи.

— Мы хотим начать с извинения, — говорит Маркус. — Наша община понесла тяжёлую утрату, и в идеальном мире вам дали бы время на скорбь, прежде чем требовать такого важного решения. Особенно мы хотим извиниться перед тобой, Сьюзан.

Он грустно улыбается ей. Она улыбается в ответ.