Горит только лампочка в духовке, поэтому в комнате темно. Отец моет стопку мисок. Я забываю о воде, беру чистое полотенце и встаю рядом — вытирать посуду, которую он вымоет. Он приветствует меня лёгким толчком плеча.

— Куда ты делась во время нападения? — спрашивает он. — Только что ты была там, я пытался к тебе пробраться… а потом тебя уже не было.

Он говорит осторожно, ровно, но я вижу, как дрожат его руки. Должно быть, ему было так же страшно, как мне.

— После того как та женщина упала… — Я вспоминаю очертания её тела на земле, иглу в шее и заставляю себя говорить дальше. — Кто-то помог мне встать и показал аварийный выход. А потом…

Я умолкаю. Думаю о женщине с оружием, в одежде Дружелюбия. О женщине, похожей на Эвелин Итон.

— Если я увидела что-то странное, — говорю я, — кому об этом рассказать?

— Ты увидела что-то странное? — Голос опять ровный, словно он старается меня не расстроить.

Я киваю. Потом начинаю сомневаться, видела ли вообще что-нибудь. Было темно. Может, та женщина не была Эвелин Итон. Как она могла ею быть? Эвелин Итон мертва.

— Может быть. Не знаю.

— Ты всегда можешь поговорить со мной, Беатрис. О чём угодно.

Я вспоминаю, как Тори сказала, что я дивергент. Что это опасно для меня и для каждого, кому я расскажу. Вспоминаю, как каждое утро мы с Робертом смотрели на прибытие бесстрашных. Вспоминаю, о чём думала на Церемонии выбора, прямо перед…

Нет. О некоторых вещах я не могу рассказать отцу.

— Они знают, как Роберт… как это случилось? — спрашиваю я. Надо было спросить ещё несколько часов назад, но тогда подробности казались неважными. Роберта больше нет; никакие подробности этого не изменят. Я могла думать лишь о его едва заметной улыбке, когда вчера утром он шёл впереди меня между библиотечными стеллажами. «Как раз вовремя». Он всегда помнил, что надо подтащить для меня стул, чтобы я могла смотреть, как прибывают бесстрашные.

— Его застрелили, — говорит отец.

Я ждала другого ответа. Думала, Роберта раздавили в толпе или он получил травму в суматохе, но не думала, что его застрелили.

— У бесстрашных были игломёты, — говорю я. — Разве игломётом можно убить человека?

— Нет, нельзя, — отвечает отец сдавленным, жёстким голосом. — Но оружие было не только у бесстрашных.

Мне нужно несколько секунд, чтобы всё связать. У бесстрашных, охраняющих стену, обычное оружие, с боевыми патронами. Но это оружие под строгим контролем. Его использование регламентировано. По крайней мере, должно быть.

— Страж со стены по ошибке принёс боевое оружие? — предполагаю я. Это единственное объяснение, которое приходит мне в голову.

Отец качает головой. Его взгляд смягчается, и мне это не нравится. Словно он меня жалеет.

— Нет, — говорит он. — Это не было ошибкой. Один из тех бесфракционников украл оружие со стены, и после того, как та женщина упала со стропил, они отомстили. Прибегли к насилию.

Бесфракционники. Я постоянно вижу их в пункте сбора пожертвований. Печальные, шаркающие ногами. Придавленные тяжестью мира. Сначала я не понимаю, почему отец считает, что на Церемонии выбора были бесфракционники.

Но через мгновение чувствую себя глупой. Конечно, это были они. Они кричали: «Смерть фракциям!» Они срезали знамёна фракций. Вешали вместо них своё.

Думаю о женщине, которую видела. О бесфракционнице, которая, может быть, была Эвелин Итон, а может, и нет. У неё было оружие. Теперь я не могу вспомнить, как оно выглядело. Могло ли оно убить.

— То знамя, — говорю я.

— Больная шутка. Но чего ещё ждать от бесфракционников? Нравственная испорченность и привела их туда, где они сейчас. — Он выплёвывает слова и от волнения роняет намыленную миску. Она разбивается.

Я отскакиваю.

— Прости. — Отец упирается ладонями в край раковины и налегает на них, опустив голову. — Прости, Беатрис. Я не должен выходить из себя.

— Всё хорошо. — Я обнимаю его одной рукой и кладу голову ему на плечо. — Всё хорошо.

Я никогда не смогла бы стать членом Искренности. Мне слишком легко лгать.

* * *

Похороны утром; приходит всё Отречение, но всё проходит тихо.

Похороны — привычная часть жизни Отречения. Они всегда одинаковы: тело кремируют, прах кладут в урну; люди приносят семье покойного еду и сидят с ними; проходит религиозная служба, затем семья делает памятный камень.

Кроме похорон Эвелин Итон, все, на которых я бывала, преподносились как естественное завершение: свеча, у которой кончился фитиль. Но не похороны Роберта Блэка. За трапезой перед ними чувствуется потрясение, а не скорбь. Проповедь на службе — о трагедии, а не о воспоминаниях. И шествие по улицам сектора Отречения — во главе с мамой Роберта, которая прижимает его прах к животу, словно вспоминает, как носила его в своей утробе, — полно напряжения.