Меня окружает чёрный дым. Я кашляю, отчего в лёгкие попадает ещё больше дыма, и начинаю надсадно кашлять в сгиб локтя. Глаза слезятся. Я почти ничего не вижу. Опускаюсь на колени, пытаясь отдышаться ниже дыма, но от него не спастись, он везде.

Под ладонями шершавая стена, но, ощупывая кирпичи в поисках опоры, я замечаю, что некоторые выступают сильнее других. Не обязательно допрыгивать до верха: можно вскарабкаться.

Цепляясь за кирпичи, поднимаюсь на ноги и нащупываю над головой новый выступ. Найдя его, подтягиваюсь, шаря носками по стене, пока не нахожу опору и для ног. Глаза закрыты; я лезу вверх, кирпич за кирпичом, полагаясь на руки вместо зрения.

Я потрясена, когда ладонь находит край. Продолжаю двигать ногами, ищу, от чего оттолкнуться. Носок цепляется за последний кирпич, выше остальных, на уровне бедра. Я хватаюсь обеими руками за верх стены и подтягиваюсь. Вспоминаю, как взбираюсь на крышу нашего дома, как люблю наклоняться у самого края; перекидываю одну ногу через стену и сажусь. По щекам текут слёзы.

Некоторое время сижу, кашляя, и лишь потом замечаю, что девочка исчезла. Кто бы она ни была — или чем бы ни была, — своё дело она, похоже, сделала.

Промакиваю глаза рукавом и оглядываюсь на лабиринт, который тянется во все стороны, насколько хватает взгляда. Ищу выход. Слева рисунок стен прерывается: там двустворчатые двери.

Стена лишь чуть шире моих ступней, поэтому встаю осторожно. Но в детстве я часто ходила по краю тротуара, раскинув руки для равновесия. Теперь делаю то же: широко развожу руки, ступаю легко и осторожно.

Сверху найти путь через лабиринт проще. Всего через несколько минут я добираюсь до выхода; пот покалывает плечи и шею. Потом сажусь на край стены и спрыгиваю, приземляясь на согнутые ноги прямо перед дверями.

Когда я толкаю их и прохожу, всё погружается во тьму.

* * *

Прихожу в себя, кашляя; в горле всё ещё першит. Сажусь и подтягиваю колени к груди. Пусть то место было ненастоящим, мой страх перед дымом и тревога за девочку были настоящими. Не сразу понимаю, что Тори смотрит на меня.

— Что ж, это было… — Она выстукивает пальцами по ногам сбивчивый ритм, рот сжат в прямую линию. — Озадачивает. Прошу прощения.

Она выходит из комнаты и закрывает дверь. Я остаюсь одна со стоматологическим креслом, табуретом, металлическим ящиком, полным шприцев. Одна со своими страхами. Что, если я неправильно прошла тест? Что, если за это будут неприятности? Я содрогаюсь, представляя, как Тори возвращается и сообщает, что я не могу пойти на Церемонию выбора: я провалила тест на склонности и теперь должна стать бесфракционницей. Вспоминаю дрожащие руки женщины-бесфракционницы, которая недавно выхватила у меня свитер. Давай сюда, сухарь.

К возвращению Тори меня опять трясёт. Она закрывает за собой дверь и прислоняется к ней, убрав руки за спину.

— Прости, — говорит она. — Пришлось сообщить об ошибке и внести твой результат вручную.

— Ка… — Голос звучит сдавленно и тихо. — Какой у меня результат?

Тори хмурится.

— Ну… вообще-то трудно сказать.

— Что ты имеешь в виду?

— Некоторые вещи, которые ты делала во время теста, вообще-то невозможны, — говорит она негромко. — Например, взобраться на стену. Пройти по её верху. Это указывает… на определённую степень осознания, которой у тебя быть не должно.

Я моргаю, глядя на неё.

— Ты не должна понимать, что всё происходящее во время теста ненастоящее, — говорит она, настойчиво глядя мне в глаза.

— Что ты… как я могла не понимать? Только что я была здесь, а потом оказалась в лабиринте. Там не было ничего настоящего; это же не имело бы смысла…

— Я об этом и говорю. Большинство людей во время теста на склонности не помнят, что было до него, и принимают всё вокруг как есть, потому что тест подавляет ту часть мозга, которая задаёт вопросы вроде: «Эй, откуда взялись эти стены?», «Почему дымовое чудовище гонится за мной по этому огромному лабиринту?» и «Кто, чёрт возьми, этот орущий ребёнок?» А твой мозг просто отмахнулся от этой части программы. Образно говоря.

— Хочешь сказать, мой мозг… сломан? — Ладони потеют. Я вытираю их о край рубашки. Именно этого я и боялась: что сделала что-то не так, что не вписываюсь, что меня выбросят из всей системы фракций, прежде чем я получу шанс сделать выбор…

— Нет. Я говорю, что ты дивергент, — отвечает она. — Так мы называем людей, чей разум особенно устойчив к воздействию фракционных компьютеров. И это…

— И что мне теперь делать? — Вопрос вырывается сам. Хочется встряхнуть её. Она словно нарочно старается рассказать как можно меньше. — Мне надо сделать выбор, а тест должен был подсказать, куда идти, что делать…

— Так быстро выбраться из лабиринта — это очень в духе Эрудиции. Но ты ни разу не застыла от страха, то есть действовала как бесстрашная, — говорит она. — А ещё спасла девочку, что указывает на Отречение. Поэтому, если бы мне пришлось предположить…