Минут десять нас трясёт в дороге, потом автобус останавливается перед средней школой. Мы начали учиться вместе с другими фракциями всего шесть лет назад, когда мне было десять. До десяти лет каждая фракция учит своих детей сама, и потом снова — после шестнадцати, когда мы делаем выбор. Поэтому вне своей фракции мы почти ни с кем не дружим.

— Пойдём, — говорит мне Роберт, когда мы проходим мимо библиотеки. — У нас есть пара минут.

Калеб вздыхает и машет рукой: идите. Наше маленькое увлечение он не одобряет, но и не мешает.

Мы с Робертом проскальзываем в библиотеку и идём вдоль стены до секции Отречения. Она самая маленькая, потому что членам нашей фракции разрешены лишь определённые книги. Художественную литературу совет старейшин проверяет на нравственную ценность. «Полезные» знания разрешены, если они не становятся «слишком специальными», что бы это ни значило.

Мы проходим до конца стеллажа, к окнам. Роберт пододвигает мне стул, чтобы я встала на него, и приоткрывает окно: так мы оба можем смотреть на надземные железнодорожные пути за школой.

Мы делаем это каждое утро.

— Как раз вовремя, — говорит он.

Поезд подходит к платформе, замедляясь, но не останавливаясь, и тут… бесстрашные начинают прыгать.

Одни приземляются на обе ноги, твёрдо и уверенно. Другие спотыкаются и хватаются за ограждение платформы. Кое-кто даже теряет равновесие, падает, перекатывается и снова встаёт — небрежно, легко. Ветер доносит их голоса: крики, поддразнивания, смех.

Роберт ухмыляется. Раньше до уроков мы вместе расставляли книги, и так я узнала, что ему, как и мне, нравится смотреть, как бесстрашные сходят с поезда. Теперь мы смотрим вместе — маленький бунт.

Я знаю, что недостаточно самоотверженна для Отречения, но не совсем понимаю, где ещё моё место. Зато знаю, где хотела бы оказаться; знаю, какой мечтаю быть. Хочется обнять друга за плечи и смеяться вместе с ним; хочется распустить волосы по плечам и подразнить кого-нибудь лукавым взглядом. Хочется быть смелой, остроумной, умелой — как бесстрашные.

— Думаешь, тест покажет у тебя Бесстрашие? — спрашиваю я Роберта.

Он смеётся.

— Ни единого шанса. Но помечтать приятно.

Звенит звонок. Я закрываю окно.

* * *

Моё колено подскакивает так быстро, что дрожит весь стол, но остальные ребята из Отречения слишком привыкли себя сдерживать, чтобы что-нибудь сказать. Проверяющие вызывают нас в случайном порядке. Каждый раз, когда кто-то из них входит в столовую, где мы ждём, все выпрямляются и замолкают.

В промежутках я наблюдаю, как фракции играют в любимые игры. По играм можно многое узнать о фракции. Эрудиты любят стратегию. Они выкладывают сложные системы из шестиугольных фишек и склоняются над ними, сблизив головы так, что между ними почти ничего не видно. Искренность больше интересуют игры со словами; во что бы там ни играли, игра шумная и споры приходится разбирать постоянно. За столом Дружелюбия раздают клочки бумаги и карандаши. Все рисуют одно и то же, а потом раскладывают работы в ряд и отмечают достоинства каждой. А группа бесстрашных встала в две шеренги и играет в какую-то игру с хлопками по рукам: у светлокожих костяшки уже покраснели.

Отречение сидит и ждёт.

Не то чтобы у нас не было игр. Просто мы позволяем себе расслабиться лишь вдали от чужих глаз. А здесь, на людях, нужно исчезать. Как кролик в траве или мышь в тёмном углу: замереть так неподвижно, чтобы взгляд хищника скользнул мимо. То, что никто из других учеников — во всяком случае, вне нашей фракции — не знает моего имени, не отличает меня от Сьюзан… значит, я что-то делаю правильно.

Из комнаты для тестирования выходит проверяющая из Бесстрашия — высокая черноволосая женщина с вытатуированным на горле ястребом. Все замирают, пока она смотрит в бумаги на планшете.

— Беатрис Прайор, — произносит она, и моё имя звучит приглушённо. Я сижу так долго, что Сьюзан толкает меня локтем. Потом слишком резко встаю и ударяюсь коленом о стол.

Морщась, я хромаю к проверяющей и иду за ней в комнату.

В ней почти ничего нет: мягкое кресло с подлокотниками, похожее на стоматологическое; высокий табурет, задвинутый под стол с компьютером, на ярком экране которого ничего нет; у двери — металлический ящик вроде ящика для инструментов, закрытый, но не защёлкнутый.

— Меня зовут Тори. — Она указывает на кресло. — Садись.

В её голосе усталость. Или скука. Она садится на табурет, упираясь одним ботинком в его перекладину. Шнурки развязаны, язычок ботинка болтается. Она снимает куртку и отбрасывает в сторону; под ней чёрная майка, и теперь я вижу, что руки сплошь покрыты татуировками. На одной пляшут языки пламени, на другой цветы роняют лепестки.

Я сажусь, сложив руки на коленях. Тори носком ботинка открывает металлический ящик и достаёт шприц. Даже сквозь пластиковый колпачок видно, какая у него большая, толстая игла. Во рту пересыхает. Она роется в ящике, ища пузырёк, похожий на антисептик, и ватный шарик.