— Всё устроено так, — говорит она. — Я уколю тебя этой иглой, и в твой организм попадёт множество крошечных передатчиков и приёмников. Все они доберутся до мозга и обоснуются там. Тогда с помощью вот этого — она касается компьютера — я смогу запустить тест на склонности. Можно было бы рассказать тебе о нём, но во время теста ты всё равно не вспомнишь, что я говорила, так что смысла нет.

Она зевает. Сегодня она уже десять раз это делала, но я всё равно не могу поверить, что к этому можно относиться так спокойно.

— Крошечные передатчики и приёмники будут… жить у меня в мозгу? — спрашиваю я. — Как долго?

— Всегда, — отвечает Тори.

— Всегда?

Тори закатывает глаза.

— Ваша фракция хранит воспоминания в своём маленьком Хранилище памяти, верно?

— Да.

— А как, по-твоему, воспоминания туда попадают? Думаешь, ваши лидеры сдают подробные записи из дневников? Нет. Они подключаются к большому мощному компьютеру с помощью крошечных передатчиков и приёмников, которые живут у них в мозгу с шестнадцати лет, с теста на склонности. — Она широким жестом обводит комнату. — Отсюда и всё это. Знаешь, Отречение само себе вредит, подавляя любопытство. Всё это ты уже должна знать.

— Мы узнаём о вещах, когда в этом возникает необходимость, — говорю я. — А не просто чтобы потакать прихоти.

— А я очень люблю прихоти. — Тори проводит пальцами по крыльям на своей шее. — Набила эту тату по прихоти, а теперь она у меня самая любимая.

Она открывает пузырёк с антисептиком и выдавливает немного на ватный шарик. Жидкость ярко-оранжевая. Она встаёт надо мной и промакивает шею сбоку.

— Почему ястреб? — спрашиваю я.

Она чуть улыбается и бросает использованный ватный шарик на стол.

— Ястреб символизирует солнце. Я боялась темноты.

Она берёт шприц и снимает колпачок с иглы.

— А теперь нет? — спрашиваю я.

Игла приближается к моей шее. Она больше похожа на острый щуп кухонного термометра, чем на швейную иглу, которой я вышиваю. Надо бы отвернуться или закрыть глаза, но я смотрю — смотрю, как свет отражается от металла, как татуированный палец Тори лежит на поршне шприца.

Боль острая и глубокая одновременно. Её взгляд встречается с моим.

— Теперь нет, — говорит она, и всё погружается во тьму.

Глава 4

Беатрис

Открыв глаза, я вижу перед собой стену.

Она сложена из красного кирпича, как многие разрушающиеся здания возле сектора Отречения. На вид шириной с жилой дом, но я делаю несколько шагов влево, а стена всё тянется дальше, словно растёт у меня на глазах. Я останавливаюсь и смотрю на неё.

Что это за место?

Прямо передо мной в стене открывается проход шириной с дверь. Явное приглашение. Оглядываюсь через плечо, но позади всё темно и пусто. Вперёд ведёт только один путь, и я иду по нему.

Едва я прохожу, раздаётся скрежет. Стены позади сдвигаются и смыкаются, соединяясь раствором. Я в ловушке.

Провожу пальцами по кирпичам, удивляясь их зернистой поверхности, их твёрдости. Кажется, всё настоящее, но этого не может быть. Я ведь только что сидела в кресле и смотрела, как Тори делает мне укол.

Слева есть дорожка, и я иду по ней, ища какой-нибудь ориентир. Стена справа заканчивается, дорожка раздваивается: одна ветвь уходит прямо, другая сворачивает налево. Стою на развилке, пытаясь решить, куда идти.

И тут сбоку, в глубине лабиринта, раздаётся пронзительный крик. Я не принимаю сознательного решения — просто срываюсь с места. На повороте стена царапает мне руку. Крик повторяется, и я сворачиваю налево при первой возможности.

Там, где сходятся следующие две стены, стоит маленькая девочка в серой одежде Отречения. Волосы светлые, как у меня, и так же туго собраны в пучок, но она совсем юная, ещё ребёнок. По щекам текут слёзы. Я бросаюсь к ней, придерживаю за плечи и осматриваю. Кажется, она не ранена — только напугана.

— Что случилось? — спрашиваю я. — Что такое?

В её блестящих глазах отражается движение; она поднимает руку и указывает мне за плечо. Я оборачиваюсь: из-за стены позади клубится самый чёрный дым, какой я когда-либо видела, и несётся прямо на нас. Ужас сжимает мне горло. Я поднимаю переднюю часть рубашки девочки и натягиваю ей на нос и рот.

— Держи вот так. Пойдём.

Беру её за руку и бегу по дорожке прочь от дыма, увлекая за собой. Девочка бежит медленно, неуклюже; рука у неё потная. Я чувствую запах пожара. Кашляю и сворачиваю при первой возможности, но попадаю в тупик.

Смотрю вверх, на стену. Пусть у неё нет конца в ширину, в высоту она всё-таки конечна. Я приседаю, сцепляю пальцы и протягиваю руки девочке.

— Ставь ногу, — говорю ей. — Быстро!

Она наступает на сложенные ладони, и я поднимаю её, чтобы она ухватилась за верх стены. Дым уже добрался до нас; глаза щиплет и жжёт. Я делаю глубокий вдох, пока девочка карабкается и устраивается наверху, а потом прыгаю.

Уже в воздухе понимаю, насколько это бессмысленно. Я слишком маленького роста. Ни за что не достану до верха стены.