Бесстрашные умолкают последними. Они, как Урия, непринуждённы: болтают с соседями, закинув руки на спинки стульев, притопывают ногами в ожидании. Я пытаюсь представить себя среди них — во всём чёрном, с волосами, уже не стянутыми так туго, что болит кожа головы, с улыбкой, которая больше не вызывает строгого взгляда или поднятой брови.

Меня пронзает тоска по той, кем я могла бы там стать. Но откуда знать: выбрав Бесстрашие, не останусь ли я просто сухарём в чёрной одежде — самозванкой? На мне тест даже не сработал. Тори лишь предположила, что означают мои результаты.

— Добро пожаловать, — говорит Маркус Итон. Он улыбается, но умеет даже улыбаться серьёзно. — Добро пожаловать на Церемонию выбора этого года. Добро пожаловать в день, когда мы чтим философию наших основателей, согласно которой каждый имеет право сам выбрать своё место в этом мире.

Я смотрю на руки Калеба, свободно опущенные вдоль тела. Они дрожат. Не думая, я хватаю одну и крепко сжимаю. Он сжимает мою в ответ.

— Давным-давно, создавая этот город, наши основатели отказались от устаревших категорий, некогда разделявших людей, — политических, религиозных, культурных, поверхностных, — и приняли новое понимание человеческой природы. Вот в чём оно состояло: всех людей объединяет глубокое несовершенство. По словам основателей, чтобы общество жило в согласии, эти недостатки следовало исправить. Лучшим путём к этой цели было определение новых приоритетов. Однако они не могли договориться, какой из недостатков самый вопиющий.

Я смотрю на знамёна под стеклянным потолком: они олицетворяют пять недостатков, в которых наши основатели видели причину бед… и пять способов их исправить. За потолочными окнами что-то движется, привлекая мой взгляд, но лишь на миг — наверное, птица.

— Одни винили агрессию и жестокость и назвали себя Дружелюбием, — говорит Маркус. Джоанна Рейес, стоящая у металлической чаши с тёмной землёй, раскрывает над ней ладони. Члены Дружелюбия обмениваются улыбками. Их одежда яркая, выразительная. Красный и жёлтый всех оттенков, порой переходящих в оранжевый или коричневый. Мне кажется, что, хоть одеты они по-разному, все выглядят одинаково. Добрые. Тёплые. Расслабленные.

Присоединиться к ним для меня никогда не было вариантом. Я ни дня в жизни не была расслабленной.

— Другие винили невежество и безразличие и назвали себя Эрудицией.

Я никогда не смогла бы выбрать Эрудицию. Ведь они нас так ненавидят.

— Третьи винили двуличие и скрытность. Они назвали себя Искренностью.

Я думаю о тайне, которая жжёт меня изнутри: дивергент.

— Кто-то винил себялюбие и эгоизм. Они назвали себя Отречением.

Я и правда виню себялюбие: чувствую его в себе, оно заставляет меня жаловаться, лгать, требовать того, чего я не заслужила. Чувствую даже сейчас.

— А кто-то винил трусость и слабость характера. Они назвали себя Бесстрашием.

И трусость я тоже виню. Да.

Маркус продолжает:

— Наши пять фракций мирно сосуществуют столько же, сколько существует город, и каждая по-своему служит обществу. Искренность — фракция прямодушных управленцев, учителей, следователей и судей. Эрудиция даёт нам новые технологии, усовершенствования и более глубокое понимание нашего мира. Бесстрашие защищает нас от угроз извне и изнутри и помогает в минуты кризиса. Дружелюбие советует нам, кормит нас и облегчает наши тяготы. А Отречение готово служить всем, чем может. Но каждая фракция — больше, чем эти качества; каждая даёт своим членам нечто более ценное, чем просто роль в обществе. Она даёт общину. Цель. Смысл.

Он умолкает, поднимая планшет с записанными именами всех новичков.

И тут все потолочные окна над нами разом разбиваются.

По Залу фракций проносятся вопли. Осколки стекла сыплются на нас, словно град. Я машинально пригибаюсь, закрывая голову руками. Рядом Калеб широко раскрытыми глазами смотрит на осколок, торчащий из предплечья. На сером рукаве расплывается красное пятно.

Все лампы — и без того горевшие тускло — гаснут, но в лунном свете я вижу над нами тёмные фигуры: они идут по опустевшим оконным рамам, словно по канатам.

— Смерть фракциям! — кричит чей-то голос так громко, что я не могу понять, откуда он доносится. Другие подхватывают:

— Смерть фракциям! Смерть фракциям!

Вокруг все движутся, толкаются к выходам. А я словно застыла. Стою неподвижно и смотрю, как падают знамёна фракций.

Первым падает знамя Дружелюбия, колыхаясь на пути к полу; затем Искренности, Эрудиции, Бесстрашия и Отречения. Прежде чем ткань сминается, я вижу символы: дерево, весы, глаз, пламя и протянутые руки. Потом надо мной разворачивается новое знамя, свисая со стропил, словно лист, цепляющийся за ветку.

На нём символ такого же размера, как символы фракций, и тоже заключённый в круг. Он вышит белым на зелёной ткани: веточка с мелкими белыми цветами.

В дальнем конце зала двери распахнуты; люди устремляются к ним, а внутрь вбегают часовые Бесстрашия, все в чёрном, подняв игломёты.