Решаю: сегодня всё будет иначе. Надоело таскать свою принадлежность к Отречению, словно камень на шее. Надоело, что люди видят во мне только это — зажатость, тихость, пассивность. Слай протягивает одежду; шипение начинается вновь, все ждут, что я уйду из зала. А я делаю то, чего боюсь.

Снимаю куртку. Развязываю ботинки.

Вокруг говорят, кричат, шипят. Не обращаю внимания ни на шум, ни на грохот крови в ушах. Стягиваю рубашку через голову.

Под ней — облегающая майка, но столько открытой кожи я ещё никогда не показывала на людях. А на левом плече, блестящим розовым пятном от позвоночника до руки, тянется ожог, полученный на пожаре.

Стоящие позади замечают его и умолкают. Сначала я думаю, что молчание — очередное оскорбление. Будто кожа со шрамом так уродлива, что они придумывают мне другое прозвище. Но потом понимаю: среди стоящих за мной Штопальщик. И думаю: может, это молчание — уважение.

Эта мысль придаёт сил. Натягиваю синее платье через голову и под ним снимаю брюки. Думаю о девушках Эрудиции, которых видела. Расправленные, расслабленные плечи. Головы высоко. Уверенные и внимательные. Иногда надменные, но не слишком: слишком — это слишком, как любит говорить Слай.

Отвожу плечи назад, застёгивая платье, затем смотрю на пояс, лежавший внутри. Возможно, это ловушка: Лисы порой так делают, чтобы проверить, попадёмся ли. Платью пояс не нужен, а женщина Эрудиции, наверное, сочтёт его ненужным стеснением.

Откладываю пояс, надеваю туфли без каблуков с круглыми носами. Затем приглаживаю волосы пальцами. Ещё привыкаю к новой длине. После пожара пришлось подстричься: кончики местами обгорели, проще было избавиться от них. Стригла Кристина, ровной линией над ключицами. Пыталась уговорить на чёлку.

Заплетаю волосы от макушки до затылка, закрепляю резинкой и прячу кончик внутрь. Потом лезу в карман снятых брюк за тайным оружием.

Лисы хотят увидеть преображение. Я знаю, как его показать.

Достаю карманное зеркальце и карандаш для глаз, который дала Кристина. Аккуратно растушёвываю по веку вдоль ресниц, как она учила. Когда заканчиваю, глаза выделяются, кажутся ещё ярче на фоне синего платья.

Косметика не практичнее пояса, но иногда тщеславие эрудитов побеждает практичность. Равновесие между ними находят чутьём, и я делаю ставку на то, что стесняющий пояс оскорбит эрудита сильнее, чем немного безобидной подводки. Рискованно, но, думаю, сработает.

— Без пояса? — спрашивает Слай.

Я не отвожу взгляда. Не переминаюсь, не прочищаю горло, не ищу одобрения у других. Говорю как можно чётче:

— Зачем он мне?

Рори свистит — подбадривает или одобряет, не пойму. Слай чуть улыбается.

— До вечера, рекрут, — говорит она. И это победа.

* * *

Штаб-квартира Эрудиции — прямо напротив Миллениум-парка, где на солнце блестит выпуклая зеркальная скульптура, похожая на фасолину. Это ряд зданий вдоль Мичиган-авеню: раньше отдельные, теперь соединённые изнутри, пусть и не снаружи. Получилась смесь фасадов: одно здание пониже, с отделкой из красного кирпича, другое повыше, из серого камня, третье светлое, с высокими окнами.

Я редко бывала в секторе Эрудиции. Как и все из Отречения. В последние годы вражда между нашими фракциями усилилась, но существовала всегда. Я не всегда понимала почему: в стремлении к знаниям нет ничего по сути эгоистичного, в служении другим нет ничего по сути невежественного. Но теперь, оказавшись снаружи, яснее вижу: и Эрудиция, и Отречение непреклонны и горды. Проблему создаёт их сходство, а не различия.

Пытаюсь идти так, будто я здесь своя. Удивляюсь, насколько всё приятно. Эрудиты любят устраивать пикники в Миллениум-парке, проводить занятия на ступенях своих зданий, толпиться на тротуаре. Под деревом в парке две женщины сидят над шахматной доской. Мальчишки на тротуаре экспериментируют с самодельными бумажными солнечными часами. Улицы чистые, в парке ни сорняков, ни разросшихся кустов, ни мёртвых ветвей.

Прохожу мимо мужчины со струнным инструментом — вроде скрипки, но я не уверена, — и он улыбается мне снизу вверх. Я слишком удивлена, чтобы улыбнуться в ответ. Совсем не привыкла, что меня замечают.

Перехожу улицу, направляюсь ко входу: две стеклянные двери открываются, когда я подхожу. За каменным фасадом всё стеклянное, неровные панели напоминают льдины. Пол мерцает, словно вода на солнце. Посреди вестибюля стеклянная скульптура глаза — символа Эрудиции. В огромной радужке, которую вращает какой-то скрытый механизм, плещется вода.

На мгновение от великолепия перехватывает дыхание, потом кто-то задевает меня, и я понимаю: нельзя глазеть, нельзя восторгаться, если хочешь остаться незамеченной. Опускаю голову, иду налево; выученная наизусть карта штаб-квартиры Эрудиции исчезает из памяти. Не знаю, куда иду, просто следую людскому потоку.