То же странное чувство, что и в прошлый наш разговор: словно она вдруг обращается ко мне как ко взрослому человеку, а не как к дочери. Помню, тогда я подумала, что, возможно, должна ей услугу за помощь со слушанием. И сейчас мне почти кажется, что она требует вернуть долг.

Вдруг я уже не вполне уверена, с кем говорю — с мамой или с Натали Прайор, женщиной, которую до сих пор видела лишь мельком.

— С чем?

— Я бы хотела, чтобы ты передала сообщение брату. Я пыталась сказать ему сама, в День посещений, но меня не пустили в штаб-квартиру Эрудиции. Одно из новых распоряжений Джанин Мэттьюс.

Я хмурюсь. К этому времени жестокость Эрудиции к Отречению меня уже не удивляет, но всё равно ненавистна.

— Какое сообщение? — спрашиваю я.

— Хочу попросить его поискать закономерность: сравнить результаты тестов на склонности с переходами из фракции во фракцию, — говорит она. — Результаты тестов доступны только из Эрудиции, поэтому сама я не могу получить эти сведения. А мне нужно подтвердить одну теорию.

— Теорию.

— Не хочу заранее повлиять на твоё мнение, пока у меня нет подтверждающих данных, — говорит она.

Я смотрю на неё. У мамы — нет, у Натали Прайор — есть теории. И исследовательские планы. Она даже говорит немного иначе. Громче, словно хочет убедиться, что её услышат. Резче, словно мягкость больше не важна.

— Мне придётся объяснить ему зачем, — медленно говорю я.

— Нет, это мне пришлось бы объяснять. Тебе не придётся. Нужно только попросить его помочь. — Она касается моей щеки, и вот мама снова со мной. Мягкая и добрая. — Поверь мне.

Думаю о том, в чём Фор обвинял меня раньше. Называл «девочкой на побегушках» у своей матери. Хорошим солдатом бесфракционников, который поклоняется Эвелин, как все остальные. Тогда я не могла объяснить, насколько он ошибается, не выдав слишком многого о том, чем занимаюсь на самом деле.

Но впервые после ухода из Отречения я и правда чувствую себя девочкой на побегушках. Только не у Эвелин.

От этой мысли что-то сжимается внутри. Мне неприятно так думать о маме. Но потом вспоминаю Роберта, Сьюзан и мёртвую бесфракционницу на полу Зала фракций. Мама хочет найти ответы ради них, как и я.

— Ладно, — говорю я. — Сделаю что смогу. Но мне надо идти: есть одно дело, которое нужно успеть до темноты.

Она кивает. Ещё раз осторожно обнимает. Я начинаю уходить, и она окликает:

— Ты кажешься старше.

Оглядываюсь. Она снова улыбается, но на этот раз немного грустно.

* * *

Через час я стою под колесом обозрения и смотрю на всё ещё нетронутое знамя Лис.

Иногда так бывает, сказала Рори, когда навещала меня в Оранжерее. Не все знамёна Лис находят, и они остаются на своих местах ещё около недели, прежде чем Лисы их снимут. Так что время ещё есть.

Проблема в том, что в таком состоянии я не могу лазить. Во-первых, у меня только одна рабочая рука, во-вторых, сомневаюсь, что лёгкие позволят.

Знамя висит наверху, зелёное, манящее. В ту ночь я была так близко. Но выбрала Кристину и отца.

Отца, с которым, когда дошло до дела, даже говорить не смогла.

«Почему ты не выбрала Бесстрашие?» — спросил в ту ночь Фор. Я удивилась — удивилась, что он увидел меня такой, какая я есть, а не маленькой девочкой из Отречения, какой меня, кажется, видят все остальные.

Но ответ на этот вопрос изменился. Сначала я сказала бы, что не выбрала Бесстрашие, потому что не хотела разочаровать родителей. А теперь думаю: может, есть другая причина. Может, я не смогла заставить себя выбрать Бесстрашие не из-за родителей, а потому, что какая-то часть меня знала: в итоге оно подойдёт мне не больше, чем Отречение.

Бесстрашный смотрит на это колесо и видит вызов. Безумный трюк. Сначала я тоже так его видела. Но что, если это на самом деле головоломка?

Я обхожу основание колеса обозрения. Огромные диагональные опоры усеяны металлическими выступами, кое-где покрыты ржавчиной. Ближайшие к земле кабинки исцарапаны, каких-то деталей не хватает, двери болтаются на петлях, окна разбиты. В нескольких ярдах от основания замечаю подиум и останавливаюсь.

Может быть, колесо ещё работает.

Обхожу подиум и нахожу пульт управления. Надписи на большинстве кнопок и переключателей стёрлись. Нажимаю одну кнопку — вдруг что-нибудь произойдёт. Ничего. Пригибаюсь под пульт, чтобы посмотреть на провода. Сначала для меня это бессмысленное переплетение. Прослеживаю взглядом один провод, другой, третий, пока не нахожу отсоединившийся.

Просовываю руку в тесное пространство и зажимаю разъём пальцами. Потом нащупываю гнездо, куда он должен войти. Получается не с первого раза — трудно сделать это вслепую и одной рукой, — но наконец вставляю разъём на место. Кнопки пульта загораются.

Перевожу один из рычагов, и колесо издаёт скрежет.

Я широко улыбаюсь, когда кабинки начинают двигаться. Знамя развевается на ветру, зелёное на фоне голубого неба. Колесо вращается, знамя понемногу приближается к земле. Жду, пока не убеждаюсь, что уже могу до него дотянуться, и возвращаю рычаг в прежнее положение.