— Привет, — говорю я, стягивая маску вниз, чтобы она не приглушала голос.

— Привет, — отвечает она. — Ты в порядке?

Пожимаю плечами.

— Просто надышался дымом. Должно быть, всё обойдётся.

Эвелин приваливается к двери. Сегодня она одета как женщина Дружелюбия: красное платье, распущенные волосы — наверное, так легче пройти по больнице, не привлекая внимания. Порой меня поражает, как она просто надевает и снимает разные фракции, словно костюмы. Но ведь раньше я каждый день смотрел, как она это делает: надевает Отречение, словно куртку, а более настоящей становится лишь тогда, когда мы наедине.

Со мной она всегда была одинаковой, и я думал, что вижу всю её. Ошибался. Люди всегда больше, чем мы думаем.

— Джон — это тот человек, чью сестру ты спас, — рассказал, что ты для него сделал, — говорит она. — И о смелом спасении, и о том, как ты заступился за него перед их матерью.

— Ну. — Пожимаю плечами, избегая её взгляда. — Слышал, ребёнку лучше всего с ним. Вот.

— Понятно.

Делаю вид, что не чувствую на себе её взгляда. Он видит больше, чем должен.

— Я за тебя волновалась, — говорит она.

— Я не так много сделал. С Трис всё хорошо?

— Да. — В глазах чуть вспыхивает блеск. — Я говорила с ней несколько часов назад.

— Она уже подозревает, что пожар устроила ты. — Склоняю голову. — Что ты ей сказала?

Надо отдать ей должное: она не отрицает.

— Правду, — ровно говорит она. — Я хотела лишь устроить достаточно дыма, чтобы отвлечь внимание. Пожар вышел из-под контроля.

— О, не сомневаюсь. А то, что он в тот день был в здании, тут совершенно ни при чём.

— Конечно, ни при чём. — Она хмурится. — Думаешь, я стала бы рисковать столькими жизнями только ради угрозы ему?

Не отвечаю, потому что, по правде, не уверен. Хочу думать, что мама не из тех, кто сожжёт здание ради убийства одного человека. Хочу думать, что ей небезразлично общее благо. Но горький опыт научил: если хочется во что-то верить, это ещё не делает его правдой.

Она избегает моего взгляда.

— Не знала, что тебе настолько дорога его жизнь.

У меня вырывается смех, но оборачивается кашлем, горло горит. Оттягиваю кислородную маску вниз и несколько секунд глубоко дышу, пока приступ утихает.

— Дело не в нём, — говорю я, когда наконец снова могу дышать свободно. — А то, что ты думаешь иначе, показывает, как мало ты меня знаешь.

Возвращаю кислородную маску на нос и рот и закрываю глаза. Чувствую её ладонь на своей, она сжимает мои пальцы, но, когда открываю глаза, её уже нет, дверь за ней осталась открытой.

Глава 30

Трис

Два дня спустя я стою в переулке за центром пожертвований и жду маму. В переулке по-прежнему чисто, мусор аккуратно сложен и рассортирован, но из трещин в мостовой растут одуванчики: ярко-жёлтые цветы ещё не превратились в пушистые головки с семенами.

Я всё ещё пытаюсь отдышаться. Последние несколько дней дышала кислородом и получала уйму лекарств, которые помогут лёгким быстрее восстановиться, — всё благодаря медику в Оранжерее. Болят все мышцы, даже те, о существовании которых я не знала. Всё левое плечо забинтовано. Врач сказал, что боль от ожога — хороший признак: значит, нервы целы. Но трудно смотреть на это так, когда я не могу пошевелить левой рукой.

Дверь открывается, мама выбегает и тянется ко мне. Я отшатываюсь, боясь за рану.

— Прости, — говорю я, касаясь левого плеча. — У меня ожог.

Её взгляд смягчается от тревоги, она обнимает меня одной рукой, осторожно кладя ладонь на спину.

— Я так рада, что ты жива и здорова, — сдавленно говорит она у меня над плечом. — Отец сказал, что видел тебя, и я…

Она крепче сжимает мою рубашку, и я понимаю, что никогда не видела её такой встревоженной — или такой сердитой. Когда она отстраняется, в глазах мрак. Впервые задумываюсь, счастливы ли мои родители вместе. Любят ли друг друга. Или наш с Калебом уход обнажил в их отношениях трещину, которую уже не заделать.

— Я так тобой горжусь, — говорит она с жаром. — Моя бесстрашная девочка.

Я улыбаюсь, но слово «бесстрашная» уже не кажется таким знаком почёта, каким показалось бы месяц назад. Теперь Бесстрашие — не просто фракция, которую мне следовало выбрать. Это фракция, устроившая облаву в моём новом доме и отнявшая Мэй у Штопальщика. Фракция, выгнавшая Кристину за то, что на неё напали. Фракция, от членов которой я бегу, завидев их на улице, и надеюсь, что они не задержат меня просто за то, что я бесфракционница.

И всё же я понимаю, что мама хочет этим сказать.

Темнеет, но я вижу усталость в маминых глазах, тревожные складки вокруг рта.

— Что такое? — спрашиваю я.

— Мне нужна твоя помощь.