Фор обгоняет меня. У него всё выглядит легко: широкие шаги, ровное дыхание; всё явное напряжение, которое он испытывал высоко над землёй, исчезло. Он бежит впереди к платформе на Гранд, перепрыгивая через ступеньку.

Наверху я начинаю ходить взад-вперёд. Теперь остаётся только надеяться, что поезд скоро придёт. Сцепляю пальцы за головой и пытаюсь успокоиться.

Когда я увидела дым, могла думать только о том, что совпадение слишком невероятное. Слушание. Мэй в штаб-квартире Искренности. Я рассказываю Эвелин — предполагаемой предводительнице самых радикальных бесфракционников города, — где она будет. И этот пожар — идеальный отвлекающий манёвр.

— Почему ты так уверена, что пожар устроила Эвелин? — спрашивает Фор.

Я перестаю ходить и смотрю вдоль путей, высматривая поезд. Его пока не видно.

— При той облаве, о которой я тебе говорила, ребёнка забрали у брата, который о ней заботился, — говорю я. — Слушание сегодня вечером. В штаб-квартире Искренности. И именно я сказала —

Я умолкаю, вспоминая, как он назвал меня её прихвостницей. Хотела бы я, чтобы он ошибался.

— Ты ей сказала, — говорит он, снова недовольно. — А теперь здание горит. — Его губа кривится. — Напомни мне ещё раз, почему ты не девочка у неё на побегушках?

Словно ветер унёс всё осторожное тепло минувшего часа. Парня, который настоял на помощи при подъёме, несмотря на явный ужас, парня, который сказал, что я похожа на бесстрашную, больше нет. На его месте — парень с жёстким взглядом, ожесточённый горем.

Не могу сдержаться, взрываюсь:

— Повторяю в последний раз: я не грёбаная девочка у неё на побегушках! — Ругательство, кажется, удивляет его так же, как меня: не помню, когда в последний раз ругалась. — Я пыталась помочь маленькой девочке. Если ей придётся вернуться к матери, это —

Я запинаюсь. Не мне рассказывать историю Мэй или Штопальщика.

— Ей будет плохо. Вот и всё.

Он смотрит на меня странно. Но ни у кого из нас нет времени ответить: поезд подходит к платформе. Почти одновременно начинаем бежать рядом с ним. Фор быстрее меня, и я жду, что он запрыгнет первым, но вместо этого чувствую его ладонь у себя на спине: тёплую, подталкивающую вперёд. Хватаюсь за поручень и втягиваю себя в вагон. Он запрыгивает сразу за мной, плавно и уверенно, хотя взгляд всё ещё настороженный.

На этом маршруте приходится сначала ехать не туда, чтобы потом попасть куда надо, и смотреть, как дым, поглотивший Мерчандайз-Март, уходит всё дальше, мучительно — пока поезд не поворачивает и не переходит на другой путь. Я пружиню на носках, когда мы с грохотом снова пересекаем реку: ближе к огню, к Кристине, к отцу.

Поезд замедляется у остановки Мерчандайз-Март, соединённой с самой штаб-квартирой Искренности, хотя члены Искренности поездом не пользуются.

Ещё до того, как ноги касаются деревянного настила, слышу пожарную сигнализацию: она визжит внутри здания в ритме, не совпадающем с биением моего сердца.

Прыгаю первой, на конец платформы, и чуть не врезаюсь в Фора, который приземляется прямо передо мной.

Он перекрикивает сигнализацию:

— Пойдём. Мне однажды пришлось давать показания на слушании, я знаю куда.

Эта платформа ведёт прямо в Мерчандайз-Март, хотя теперь служит только для доставки грузов. Бежим по узкому проходу между деревянными ящиками всех размеров: одни пустые и ждут нового применения, другие полные и ждут разгрузки.

Сворачиваем за угол — и попадаем в хаос.

Здесь сигнализация вдвое громче, чем на платформе, а вместе с ней пульсируют яркие красные огни. К выходам течёт поток людей, такой плотный, что его, кажется, невозможно пересечь. Фор протягивает руку назад, и я хватаюсь за неё, не думая. Он притягивает меня ближе и устремляется в толпу.

Я слишком маленького роста, чтобы видеть, куда мы идём. Вижу лишь руки, груди и плечи, а над ними — облицованные мрамором колонны вестибюля Мерчандайз-Марта. Просторный, величественный зал, место, где происходит что-то важное, но теперь торжественность обернулась криками и беготнёй. Фор движется против людского потока, прикрывая меня своим телом от случайных локтей и толкающихся рук.

Каким-то образом добираемся до эвакуационной лестницы, где не так людно, как в вестибюле. Я задыхаюсь, охваченная тревогой.

Он отпускает мою руку, смотрит мне в глаза и говорит:

— Готова подниматься?

Киваю, хоть совсем не готова. Кажется, со времени ужина я ни на миг не останавливалась, и Колин с Рори были правы: чтобы развить выносливость, нужно больше пары недель. Но мысли о Кристине, Мэй или отце, запертых среди пламени, достаточно, чтобы двигаться дальше.

Не то чтобы я считала отца беспомощным: я думаю, что он не станет спасать себя, если сможет спасти кого-то другого. Самое лучшее и самое худшее в моём отце — то, что он преданный член Отречения.

И я всё ещё чувствую его поцелуй на своём лбу. Как он толкнул меня плечом, признаваясь, что импульсивность я унаследовала от него.