Она бросает эти слова будто невзначай, но не выходит: они падают между нами, словно якорь.

— Пусть я не доверяю Эвелин, но и навредить ей не хочу, — говорю я. — Я никому не рассказал. Обещаю.

Трис смотрит на меня. За моей спиной остальные всё ещё о чём-то спорят; ветер доносит их голоса. Тот же ветер бросает ей на лицо выбившиеся пряди, и она убирает их.

— Я тебе верю, — говорит она наконец. Потом указывает вверх, внутрь колеса. — Я здесь ради того знамени.

Поднимаю глаза, пытаясь увидеть, на что она показывает. Взгляд скользит всё выше, минует центр колеса и уходит в конструкцию над ним. Там, на одной из распорок, свисает что-то маленькое и тёмное. Наверное, знамя.

— Кристина собиралась мне помочь, — говорит она. — Но твой новичок, тот ужасный…

— Питер.

— Да, он. Она не хотела рисковать и столкнуться с ним. Что вполне нормально.

— Ага. Вижу, ты совершенно не против.

Она сердито смотрит на меня.

— С чем тебе нужна помощь? — спрашиваю я.

— Забраться я могу сама. Но лезть одной в темноте — неразумно. Лучше, чтобы кто-то страховал.

— Ты собираешься на него залезть?

— Такой план.

Я указываю на колесо обозрения над нами.

— На это колесо.

— Да. — Теперь она говорит отрывисто.

— Ты знаешь, какая там высота?

— На самом верху? Двести футов. Но знамя, я бы сказала, всего на ста пятидесяти.

Я смотрю на неё.

Её глаза — ярко-голубые и острые, как лезвие.

— Ты думаешь, я не смогу, да?

— Вопрос не в том, сможешь ли, — говорю я. — А вот стоит ли…

Трис лишь вскидывает обе брови и идёт к середине колеса. Там, на одной из более толстых опор, есть лестница. Прежде чем я успеваю толком осознать происходящее, она уже лезет вверх, быстро перебирая руками перекладины.

Я подхожу ближе, чтобы не кричать.

— Трис!

— Со мной всё будет хорошо. — Она уже выше моей головы.

— Я думал, тебе нужен страхующий?

Она останавливается и смотрит на меня через край лестницы.

— Или приноси пользу, или возвращайся к своей игре.

Я оглядываюсь на карусель с полосатой крышей и одинокими сломанными лошадьми. Остальных не слышно — значит, они выбрали план.

Думаю о своей симуляции страха: я стою на краю Центра, ветер рвётся вверх навстречу. Это не по-настоящему, но страх настоящий. С тех пор как мама впервые привела меня туда показать город.

Потом мои руки уже на перекладинах, и я иду за ней. Она ловкая, как паук, осторожно выбирающий путь по этой металлической паутине. Сосредоточиваюсь на том, чтобы её догнать, а не на том, как земля уходит всё дальше и дальше. Во рту сухо. Руки слегка дрожат, когда я хватаюсь за очередную перекладину.

Вижу её ботинки впереди и понимаю, что она остановилась. Держится за перекладину только одной рукой; другая свободно висит вдоль тела, пока она оглядывается на меня.

— Ты боишься, — говорит она.

Она произносит это без упрёка. Скорее так, словно внезапно поняла. И, может, поэтому я даже не пытаюсь отрицать.

— Да. — Слово вылетает вместе с выдохом. Через мгновение мне кажется, что я признался в слишком многом. Даже я сам слышу, как оправдываюсь, добавляя: — И что?

— И… ты всё равно здесь.

— Страх не всегда полезен. — Хотел бы я выровнять дыхание. — Со временем становится легче его — игнорировать.

Её губы складываются в лёгкую улыбку.

— Правда ведь, легче.

Она лезет дальше. Над нами, в центре колеса, маленькая площадка. Ветер тёплый, но всё равно продувает меня насквозь. Внезапный порыв толкает нас сбоку, она теряет равновесие и вместо уверенного хвата судорожно вцепляется в перекладину.

Я инстинктивно тянусь к ней, обхватываю рукой бедро. Большой палец цепляется за одну из шлёвок пояса, указательный и средний вдавливаются в мягкую кожу прямо под краем куртки. На секунду дыхание перехватывает; я смотрю на свою руку на её теле и вдруг осознаю, какая она тёплая.

Подталкиваю её обратно, чтобы она вновь обрела равновесие, и убираю руку. Кончики пальцев покалывает там, где я к ней прикасался.

— Ты в порядке? — спрашиваю я.

— Угу.

До площадки оба молчим. С облегчением сажусь, прислонившись спиной к металлической опоре. Почти кажется, что я снова на твёрдой земле.

А Трис свешивает ноги с края.

— Тебя это совсем не беспокоит? — спрашиваю я. — Ты вообще человек?

Она улыбается.

— Раньше я всё время лазила по пожарной лестнице корпуса А.

Корпус А — один из больших жилых комплексов Отречения, где семьи живут общиной. Внутри я никогда не бывал, но помню его вид с улицы и то, как все входившие и выходившие из него семьи, казалось, знали друг друга. Раньше я завидовал жителям корпуса А.

Но здание высокое, и пожарную лестницу, наверное, не ремонтировали десятилетиями. Поэтому лазить по ней для меня так же нелепо, как то, что мы сейчас делаем.

Глядя на неё, я чуть склоняю голову.