Иду к двери и в последний момент оборачиваюсь.

— Мам? — говорю я. — А если… если мне кажется, что бесфракционники кое в чём правы?

Она смотрит на меня вопросительно.

— Просто… чем больше я вижу, тем лучше понимаю, что мир не такой, каким я его считала, — говорю я.

— Бесфракционники и правда кое в чём правы, — говорит она. — Так бывает всегда.

Её голос звучит старше и мрачнее, чем я привыкла. Словно она гораздо больше, чем просто моя мать. Может, поэтому я и говорю:

— Ты же можешь мне рассказывать. Я выдержу больше, чем ты думаешь.

Она чуть улыбается.

— Я начинаю это понимать.

Затем поднимает руки, расстёгивает две верхние пуговицы рубашки и оттягивает воротник, открывая татуировку прямо под ключицей. «Снаружи внутрь», — написано там.

— Скоро я расскажу тебе, что это значит, — говорит она. — А теперь поторопись. Опоздаешь на поезд.

Не понимаю, почему не могу узнать сейчас. Но больше задерживать её нельзя. Поэтому я слегка машу рукой и выхожу из пункта сбора пожертвований.

* * *

На бегу считаю вагоны. Один, два, три, четыре. Хватаюсь за поручень — ещё только образующиеся мозоли на ладонях саднят, но я не обращаю внимания на боль. Удерживаюсь на ногах, и Эвелин, которая ждёт меня в другом конце вагона, одобрительно кивает.

— Ты многому научилась, — говорит она. — Я тебе кое-что покажу.

Подзывает меня и ударяет кулаком по металлической панели в передней части вагона. По вмятине видно, что она далеко не первая, кто это делает. Панель отходит от стены, открывая маленькую нишу с сумкой внутри.

— Лисы оставляют такие в каждом поезде, — говорит она. — В них самое необходимое для первой помощи, кое-какая одежда каждой фракции, если придётся выдать себя за кого-нибудь, вода и нож. Может пригодиться, если тебе удастся стать одной из них.

Я поднимаю брови.

— Люди разговаривают, — объясняет она. — Друг с другом, а потом со мной. Особенно Штопальщик: он считает, что у тебя есть задатки. Говорит, у тебя подходящее лицо. — Она снимает зелёную куртку и запихивает в сумку. Теперь обнажённые руки покрыты жгутами мышц. Достаёт чёрную рубашку с чёткой линией плеч и надевает поверх майки.

— То есть… я невзрачная, — говорю я.

— То есть если захочешь стать незаметной, то сможешь, — говорит она. — А если захочешь выделиться, сможешь и это. Не всем дано так меняться.

Она умолкает, и её взгляд напоминает мне мамин.

— Красота — инструмент, — говорит она. — Но не единственный важный инструмент, Трис.

Я думаю о Кристине, которая плакала, потому что навсегда останется одноглазой. О Рори, с её странной внешностью, которой это безразлично. И о себе, тоскующей по тому, чего не могу иметь… и теперь задумавшейся, а так ли оно мне нужно.

Со стороны Эвелин это добрые слова. Не то, чего я жду от женщины, которая однажды — пусть ненадолго — держала меня под прицелом и проверяла мою решимость стать бесфракционницей в заброшенной церкви. Может, она проникается ко мне теплом.

А может, она и правда так умеет манипулировать людьми, как, кажется, считает Фор.

— Ты готова к завтрашнему состязанию Лис? — спрашивает она.

— Думаю, да, — говорю я. — Знаю, что знамёна обычно находятся в штаб-квартире каждой фракции и ещё в нескольких местах. Начнём оттуда.

Она застёгивает сумку, которую достала из тайника в стене, запихивает обратно и прижимает металлическую панель на место.

— Начнём? — спрашивает она, не поднимая глаз.

— Мы с Кристиной вместе. По одному знамени на каждую.

Жду, что она скажет что-нибудь об утраченном глазе Кристины, но она молчит. Просто кивает и застёгивает рубашку. В чёрных брюках она может сойти и за бесстрашную, и за члена Искренности. Интересно, куда она отсюда направится.

— Мама говорит, что Мэй в штаб-квартире Искренности, — говорю я. — Там и будет слушание. Кажется, это… недавнее правило. Она обещала отправить отца поговорить с Джеком Кангом о матери Мэй.

Эвелин смотрит недоверчиво.

— При всём уважении к твоему отцу, я не уверена, что его положение позволяет требовать внеплановой встречи с представителем Искренности.

— Папа должен забрать главу совета, чтобы ехать домой вместе с ним, а тот завтра встречается с представителем Кангом. — Я слишком поздно понимаю, что этот глава совета — бывший муж Эвелин.

Она хмурится.

— Понятно.

Поезд грохочет по прямому участку путей, протянувшемуся с севера на юг, устремляясь к центру города. С обеих сторон теснятся высокие здания.

— Я ценю это, Трис, — говорит Эвелин. — Если бы ты с ней не поговорила, Джон завтра пришёл бы в штаб-квартиру Отречения и вовсе пропустил слушание. Они любят так с нами поступать: не сообщают, куда мы должны явиться, а потом выносят приговор в наше отсутствие. У меня самой над головой висит с дюжину неисполненных судебных решений.