У пятых дверей он впервые ошибается: неверно определив своё место в последовательности, чуть не попадает под сокрушительные створки. Он отскакивает в последний момент; сердце колотится, и ему приходится остановиться на дрожащих ногах, чтобы сориентироваться. На миг он теряется в неровном ритме хлопков, не понимая, где последовательность начинается и где заканчивается. Закрывает глаза и сосредоточивается на дыхании.

Вдох. Выдох.

Будь терпелив.

Встряхнув кистями, Калеб продолжает путь. Проходит пятые двери. Шестые. Конец коридора уже виден — простая деревянная дверь. Он минует седьмые двери, затем последние.

Всё.

Он справился.

Калеб оглядывается на остальных: некоторые только сейчас начинают двигаться по коридору тем же способом, что и он. Но он прошёл первым.

Улыбаясь во весь рот, Калеб открывает дверь.

Он выныривает из симуляции. Стоит в бассейне во внутреннем дворе; у голой щиколотки — лист кувшинки. Вокруг другие новички всё ещё стоят с закрытыми глазами, неподвижные, пока в мыслях пробираются по лабиринту. Как всякий раз после выхода из симуляции, он чувствует себя глупо: подумать только, он поверил, что в штаб-квартире Эрудиции действительно есть коридор с захлопывающимися дверями. Странно, что, находясь в симуляции, его ум не может понять, что это симуляция. Но так они действуют на всех.

Он подходит ближе к Каре, и она улыбается ему.

— Поздравляю, — говорит она. — Ты первый.

И Калеб отвечает без тени застенчивости Отречения:

— Я знаю.

* * *

Джанин Мэттьюс выглядит удивлённой, когда он открывает дверь её кабинета. Он первым прошёл последнее испытание, и награда за это — личная встреча с представительницей фракции, на которой он может попросить о месте стажировки. Каждый новичок Эрудиции первые три месяца во фракции проходит стажировку, а затем продолжает учёбу. И лишь первые трое, закончившие последний лабиринт, встречаются с Джанин Мэттьюс.

Сегодня её волосы собраны в аккуратный узел, на тонком носу — очки. Вблизи он видит, что её бледная кожа на переносице и лбу усеяна веснушками. Она сидит за столом из полированного стекла, заваленным бумагами. Справившись с удивлением при виде Калеба, встаёт и протягивает ему руку.

— Отлично, господин Прайор, — говорит она. — Я очень рада видеть, каких успехов вы добились с тех пор, как пришли к нам.

— Спасибо. — Он пожимает ей руку и садится на один из стульев перед её столом.

Она тоже садится и складывает руки на бумаге, которую только что читала. Ногти подстрижены и аккуратно подпилены. Рукава ровно закатаны до локтей.

— Как вы подошли к последнему испытанию? — спрашивает она.

— Я… какое-то время наблюдал, — отвечает он. — На двух предыдущих испытаниях я запаниковал. Поторопился. На этот раз решил… проявить терпение. — Он немного смущённо улыбается. — А потом стал делать записи и увидел закономерность.

— Откуда вы знаете двоичный код?

— Когда я был младше, мы с сестрой хотели придумать тайный шифр, чтобы разговаривать, а Роберт и Сьюзан — другие дети в нашей квартире — не понимали, о чём мы говорим. Поэтому я пошёл в библиотеку и кое-что почитал. — Калеб слегка пожимает плечами. — Беатрис один раз посмотрела на слово, записанное двоичным кодом, и сказала: я спятил, если думаю, что она станет тратить время и писать так целое сообщение. Наверное, она была права. Для обмена записками это неудобно.

— Да, неудобно. — Джанин чуть улыбается, словно история её забавляет. — Но, кажется, вы с малых лет умели решать задачи. И первым делом обращались к исследованиям. Для эрудита это хорошие качества.

Калеб старается не покраснеть. В конце концов, она лишь делится наблюдениями.

За её спиной широкое окно с видом на болото; полоски воды светятся в лучах заходящего солнца. От яркого света он щурится, но краски насыщенные и живые.

— Не могу представить, чтобы в вашей прежней фракции особенно ценили эти качества, — говорит она. — Вы их скрывали?

— Э-э… — Сердце Калеба колотится. Он вспоминает обличительные новости, которые недавно читал. О дисциплинарных мерах Отречения, о несоразмерном расходовании городских ресурсов на бесфракционников, о временной амнезии стражей Бесстрашия на стене. Если он признается Джанин Мэттьюс, что фракция его ограничивала, не укрепит ли он её ошибочные представления об Отречении?

Или предоставит подтверждающие данные для верного вывода?

— Скрывал, — говорит он. В конце концов, это правда, а ценные знания требуют, чтобы ими делились. — Вообще-то у меня по всей комнате были спрятаны книги.

— Мне жаль это слышать, — мягко говорит Джанин. — Признаюсь, удивлена, что ваш отец не вступился за вас.

Калеб хмурится.

— Отец? Если кто-нибудь и вступился бы, то мама.

— Вот как? — Улыбка Джанин тоже мягкая. — Возможно, у меня сложилось неверное впечатление о ней. Мне трудно понять вашу мать.