Наш город разделён на пять фракций. Каждая сплачивается вокруг своей добродетели, словно люди вокруг огня в очаге. Для нашей фракции эта добродетель — самоотверженность. Для Эрудиции — ум. Для Дружелюбия — доброта. Для Искренности — честность. А для Бесстрашия — храбрость. Всё, что мы делаем, — наша работа, одежда, манера говорить и вести себя — основывается на выбранной нами добродетели.

Мамино плечо, прижатое к моему, тёплое.

— Да, — признаюсь я. — Волнуюсь.

Она обнимает меня одной рукой и крепко прижимает к себе.

— Просто помни: тест не расскажет тебе ничего, чего ты уже не знаешь.

У меня переворачивается всё внутри. Мама отпускает меня: открывается входная дверь, и прихожую наполняет низкий голос главы совета.

* * *

В Отречении детям нельзя разговаривать за обеденным столом. И хорошо, потому что мысли мои заняты последними мамиными словами. Лишь почувствовав на себе взгляд Сьюзан, я понимаю, что вместо того, чтобы есть, просто вожу ложкой в супе. Зачерпываю кусочек моркови и отправляю в рот.

Главу совета зовут Маркус Итон. Он выглядит совсем как мой отец: высокий, короткие каштановые волосы, серая одежда. Отречение умеет делать людей одинаковыми, и в этом весь смысл: личности исчезают, остаётся лишь общее благо. Но в складках отцовского лица — неизменное сочувствие, а лицо Маркуса непроницаемо. Я знаю его всю жизнь и совсем его не знаю.

Отец говорит, что горе может заставить людей замыкаться в себе, а Маркусу досталось больше горя, чем многим. Когда-то у него были жена и сын. Эвелин Итон умерла от осложнений во время второй беременности. Я плохо её знала, но помню, что побаивалась её: она была не такой тёплой и приветливой, как другие знакомые мне женщины из Отречения. Её смерть, должно быть, что-то надломила в их сыне, потому что спустя годы, на своей Церемонии выбора, он покинул Отречение. Я не помню, какую фракцию он выбрал. Теперь Маркус один: если ребёнок уходит из твоей фракции, связь с ним не поддерживают.

Фракция важнее крови. Это один из наших главных законов.

С тех пор как сын ушёл от нас, Маркус приходит к нам ужинать раз в неделю — то есть уже два года.

— Что вы в этом году выращиваете в саду, Агнес? — спрашивает мама миссис Блэк. Та заведует общественным садом, где её сын Роберт сегодня работал. Наши семьи объединили в пару, потому что Роберт и Сьюзан — разнополые близнецы, как мы с Калебом.

— Редис растёт прекрасно, — отвечает миссис Блэк. — Помидоры тоже, хотя раньше с ними были проблемы. Роберт почитал для нас о составе почвы.

Лицо Роберта уже красное. Его кожа выдаёт всё: он краснеет, когда злится, краснеет, когда смущается, краснеет, когда пытается соврать. Сейчас, по-моему, он покраснел просто потому, что Маркус на него смотрит.

— Состав почвы, — говорит Маркус. — Звучит очень научно.

Это не похвала. Моя фракция подозрительно относится к научным занятиям. Дело не в самой науке: в Отречении ведь есть врачи, которым она необходима для работы. Но, как нас часто предупреждают, грань между изучением науки ради пользы других и ради собственного интереса очень тонка.

Роберт смотрит в свою тарелку.

— Возможно, — вмешивается мама, улыбаясь ему. — Но Роберт всегда думает об общем благе, глава совета. А не просто удовлетворяет праздное любопытство.

Роберт благодарно улыбается в ответ.

— А ваши двое? — спрашивает Маркус у мамы. — Всё ещё помогают в больнице?

— Калеб — да, — отвечает мама. — А Беатрис помогает мне заботиться о бесфракционниках.

— А, понятно. — Голос Маркуса смягчается; кажется, его взгляд сначала оценивает меня, а потом одобряет.

Лицо заливает жаром, и я смотрю в миску. Большинству людей было бы лестно заслужить такой взгляд главы совета — человека, чьё слово решающее не только в нашей фракции, но и во всём городском правительстве. А я лишь чувствую себя самозванкой. Бесфракционники — те, кого изгнали из фракций или кто не прошёл посвящение, — нуждаются в помощи. И да, я помогаю маме заботиться о них. Но ненавижу каждую секунду этой работы.

Некоторые из них добры и, кажется, ценят наши усилия. Большинство просто берёт то, что нужно, и уходит. А некоторые оскорбляют нас. Зовут меня «сухарём» — так дразнят членов Отречения — или «фракционной мразью». Выхватывают вещи у меня из рук и велят принести ещё. Они не ждут, что я стану защищаться, и я никогда не защищаюсь. Ведь мне это не положено; мне положено думать о том, как делать добро другим.

Многое мне положено делать. Многому положено соответствовать.

— Такая важная, необходимая работа, — говорит Маркус.

Лицо горит ещё сильнее.

— У каждого есть место в нашем обществе. — Мамины глаза, зелёные, как у Калеба, словно искрятся. — И каждое одинаково важно.

— Да. Разумеется.

Новости начинаются как раз, когда я скребу ложкой по дну миски: экран в стене мерцает и оживает. Мы не управляем новостями: утренняя сводка появляется каждый день в одно и то же время, а специальные выпуски — когда появятся, чем бы мы ни занимались. Отец часто жалуется, что Эрудиция нарочно выпускает их в тот час, когда в Отречении ужинают, будто нам назло. Судя по тому, что они сообщают в последнее время, он, возможно, прав.

Я читаю бегущие по экрану слова: