РУКОВОДСТВО ОТРЕЧЕНИЯ РЕШИТЕЛЬНО ОТРИЦАЕТ ОБВИНЕНИЯ В МАНИПУЛЯЦИЯХ С ПАМЯТЬЮ.

На прошлой неделе опубликованный нашей редакцией материал выявил тревожную закономерность: у бесстрашных, несущих службу на стене, наблюдаются провалы в памяти. Во всех случаях им предшествовало посещение Хранилища памяти Отречения. Уже несколько лет членов каждой фракции призывают сохранять воспоминания в Хранилище в рамках инициативы руководства Отречения, направленной на «улучшение ведения городских архивов», как утверждал член совета Эндрю Прайор, когда выдвигал это предложение. Однако на вопрос о связи между тревожными когнитивными симптомами у служащих Бесстрашия и посещениями Хранилища памяти глава совета Маркус Итон — примечательно, что он единственный человек в городе с полным доступом к системам Хранилища, — отмахнулся от обвинений как от «чепухи», заявив, что этот материал представляет собой «вопиющую попытку лидера Эрудиции Джанин Мэттьюс подорвать доверие жителей к руководству города».

Лицо Маркуса, как всегда, непроницаемо.

— Нелепость, — говорит отец, качая головой. Он смотрит на маму. — Как они всё формулируют: я «утверждаю», что предложил это ради улучшения городских архивов, будто это никак не может быть правдой. А ты, Маркус, «отмахиваешься» и «заявляешь», словно какой-нибудь тиран…

— Они только усиливают нападки, — негромко перебивает миссис Блэк. Отблески свечей мерцают на её скулах. — Они твёрдо намерены разрушить нашу репутацию…

— Репутация — понятие эгоцентричное, — мягко одёргивает её Маркус. — Меня волнует, от кого они получают сведения.

И тут слова вырываются из меня, словно кипяток, переливающийся через край:

— Значит, их сведения верны?

Все сидящие за столом разом поворачиваются ко мне.

— Беатрис, — говорит мама. Предупреждает.

Я молча ругаю себя. Я не собиралась ничего говорить, но теперь уже поздно.

— Ты ставишь под сомнение честность нашей фракции? — спрашивает Маркус. Несмотря на резкость вопроса, голос на удивление мягок.

Я с трудом сглатываю.

— Нет, конечно нет. Просто… я думала, Эрудиция всё это выдумывает.

Все смотрят на меня, не понимая. Мне лишь хочется, чтобы они поняли.

— Если они всё выдумывают, зачем им источник?

— Беатрис. — На этот раз отец, но я уже говорю.

— А если они выдумывают не всё, то…

Мама не повышает голоса. Просто говорит:

— Наказание молчанием до утра.

Я резко захлопываю рот. Наказание молчанием лишает меня права говорить, пока срок наказания не истечёт. Если я нарушу запрет, последствия будут суровыми: заключение в штаб-квартире Отречения как минимум на день, а то и дольше. А стыд и разочарование всей общины измерить куда труднее.

Я чувствую это уже сейчас, вставая, чтобы собрать миски. Напротив Роберт и Калеб делают то же самое, избегая моего взгляда. Шею сзади обдаёт жаром; глаза жжёт. Я стараюсь не стукать мисками, складывая их одну в другую: новых неприятностей мне никак нельзя. Поэтому я поскорее заканчиваю и укрываюсь на кухне, у раковины.

Отец встаёт рядом, берёт полотенце, чтобы вытирать вымытую мной посуду. Он толкает меня плечом; я оборачиваюсь и вижу, что он чуть улыбается.

— Это у тебя от меня, — говорит он.

Я поднимаю брови, без слов спрашивая: что у меня от тебя?

— Прямая связь между мозгом и языком, — поясняет он. — У нас на заседаниях совета тоже есть разновидность наказания молчанием — для тех, кто «способствует созданию конфликтной обстановки».

Мне кажется, он закатил бы глаза, произнося эти слова, если бы позволил себе.

— Угадай, кого им наказывают чаще всего?

Я смотрю на него. Конечно, я знаю, что отец не идеален: он теряет терпение чаще, чем большинство знакомых мне членов Отречения. Но я никогда не задумывалась, как он ведёт себя среди других членов фракции. Холодный узел напряжения в груди немного ослабевает.

— Ставить чужое мнение под сомнение полезно. Так наша фракция и поддерживает свои высокие требования, — добавляет он. — Просто надо научиться выбирать подходящий момент, вот и всё.

Он сжимает моё плечо, потом берёт у меня мокрую миску, чтобы вытереть. Я возвращаюсь к мытью.

* * *

Вечером, когда всё уже убрано, Маркус Итон ушёл домой, а я целый час делала уроки в гостиной с Робертом, Сьюзан и Калебом — молча — и кипела от злости на маму — тоже молча, — я наконец ложусь спать. Почти час лежу поверх одеял, ночная рубашка липнет к груди. Для этого времени года слишком тепло: обманчивое лето, которое продлится всего несколько дней.