— Пару недель назад некоторые злобные бесстрашные недодали нам целый ящик туалетной бумаги без видимых причин, — говорит Джоув. Вокруг начинают возмущённо гудеть.

Джоув поднимает руки, призывая к тишине, с серьёзным видом.

— Друзья в Музее любезно одолжили нам немного своей, поэтому мы пока не погрузились в полный хаос, — говорит Джоув. — Но Гнездовье — место собраний гильдии Лис, а гильдия Лис не любит уступать мелочным бесстрашным.

Двери на другом конце атриума открываются; входят четверо, неся что-то под простынёй. Один из них Ботинок, другая Гретхен. То, что они несут, большое и квадратное.

Ставят ношу посреди атриума, и Ботинок широким жестом срывает простыню. Рулоны бумаги узнаю сразу.

— Любезно предоставлено штаб-квартирой Бесстрашия. Утащили прямо у них из-под носа, — говорит Гретхен.

— Может, ты хотела сказать «из-под задниц»? — спрашивает Ботинок, и все ликуют.

Люди начинают переносить стулья к стенам, освобождая место для танцев. Замечаю, что Эвелин, которая в начале ужина говорила с Джоув, теперь поднимается на второй этаж. С того дня, когда по её приказу повторяла правила бесфракционников, она больше сюда не приходила. Похоже, моя служба девочкой на побегушках закончилась. Стать Лисой — единственный способ привлечь её внимание, который могу придумать.

Поднимаю свой стул, ставлю в ряд с остальными, потом сажусь на краешек и смотрю, как настраиваются музыканты. Рори показывает каждый инструмент и называет его.

— Гитара, — говорит она.

— Да, эту знаю, — отвечаю я.

— Банджо.

— Чем оно отличается от гитары? Круглее?

— Услышала бы оба по отдельности — не спросила бы. Скрипка.

— Эту легко узнать: у неё палка.

— Это смычок.

— По-моему, палка. А что за блестящая трубка, напомни?

— Трубка? Ты о флейте? — Щёки Рори красные, но она умолкает и щурится на меня. — Боже мой. Ты надо мной подшучиваешь?

Ухмыляюсь.

— Может быть.

— Знаешь, Трис, чувство юмора у тебя растёт с пугающей скоростью.

Наверное, она права. На прошлой неделе я ещё всё время держала язык за зубами. На этой Рори шутливо бьёт меня кулаком по руке. Похоже на успех.

Гитарист всё дёргает одну и ту же струну, потом склоняет голову к деревянному корпусу, прислушиваясь. Собравшиеся посреди атриума для танцев, похоже, уже томятся.

— Иногда трудно вспомнить, что ты из Отречения, — говорит Кристина, пока скрипачка отбивает ритм носком.

Хочу сказать, что мне самой тоже трудно: трудно почувствовать себя той, кто порезала руку и пролила кровь на камни. И не только потому, что позже узнала, как далеко готовы зайти главы Отречения, чтобы скрыть правду, но и из-за предшествовавших дней, когда каждый вечер бродила по коридорам штаб-квартиры, убеждая себя, что могу вписаться в лекала своей фракции.

Теперь мне ясно: для этого пришлось бы смять себя, придав новую форму.

— Правда? — спрашиваю я, стараясь говорить легко. — Мне сказали, что я зажатая.

Она пожимает плечами.

— Ты как Фор. По меркам Бесстрашия он консервативный. Но в нём есть… острые углы. Как в тебе.

Я словно теряю равновесие, будто сижу на стуле с неровными ножками. Не привыкла, чтобы на меня смотрели, по-настоящему смотрели, а не просто складывали серую одежду и невзрачное лицо и решали, что увидели достаточно.

Не могу понять, нравится ли мне. Когда никто не замечает, есть свобода. Но есть и одиночество.

— Знаешь, с чем связано это прозвище? — спрашиваю её, желая сменить тему. — «Фор»?

— Многие бесстрашные получают прозвища на посвящении. Обычно они связаны с симуляциями страхов, а я до этого этапа не дошла, — говорит она. — Но я его не спрашивала. Вообще-то побаивалась: ласковым пушистиком его не назовёшь.

Вспоминаю его тёмные глаза, смотрящие в мои. Он пугающе внушителен, конечно, но я его никогда не боялась. Может, раздражалась из-за него.

— Не знаю, — говорю я. — Мне он не показался таким страшным.

В её взгляде лёгкое лукавство.

— А каким показался?

— Исключительно красивым, — говорит Колин.

Я чуть подпрыгиваю: не знала, что он стоит за спиной.

— Прости, вопрос был только для Трис?

Кристина приподнимает брови, глядя на меня.

— Есть что добавить?

— То есть тут не о чем спорить, — говорю я. — У вас есть глаза, вы его видели.

— Поправка, — говорит Кристина. — У меня есть глаз.

Поняв, что сказала, зажимаю рот ладонью.

— Прости меня, — говорю в ладонь.

— Не глупи. Всё нормально. Штопальщик даже делает мне повязку с нарисованным большим глазом: я сказала ему, что хочу это обыграть.