У него нет причин считать меня кем-то, кроме «прихвостницы» Эвелин. Но всё равно немного больно слышать, что он именно так меня видит. Знаю, люди видят во мне совсем немного: просто бесфракционница, к которой, словно роса, липнут остатки Отречения. Но всё надеюсь, что однажды будет что-то ещё.

Может, мне кажется, но на его лице, по-моему, мелькает сожаление, словно дрогнувшее пламя свечи. Эвелин кивает и уходит. Сделав несколько шагов, оборачивается.

— Мы всегда тебе рады, — говорит она ему. — Постучишь ты или нет.

* * *

В нескольких шагах от них смотрю, как Фор и Кристина прощаются, всё ещё не понимая, что их связывает. Она улыбается ему; он не улыбается в ответ. Спрашивает, будет ли с ней всё в порядке, и она кивает. В последний миг, прежде чем он отворачивается, обхватывает его руками.

— Спасибо, Фор, — говорит она.

И снова остаёмся только он и я. Тот, кого вербует Эвелин, и её прихвостница.

Спускаемся по ступеням к туннелю между зданиями. Думаю, весь путь пройдём в полном молчании, под одно лишь эхо шагов. А потом он заговаривает.

— Как ты так быстро стала любимым оловянным солдатиком Эвелин? Ты же только переметнулась?

Хмурюсь, хотя он не видит.

— Я знаю правила, — говорю я. — Их всего три, не так уж трудно.

— Вы все смотрите на неё, словно она герой.

Хочется возразить. Сказать, что он понятия не имеет, как я на неё смотрю. Что я не восторженное дитя бесфракционников, неспособное заметить происходящее прямо перед носом. Ведь это на меня Эвелин наставила оружие у Церемонии выбора. Это я пришла сюда узнать, что замышляют Эвелин и её радикальные бесфракционники.

Но держу язык за зубами. Мне нужно заслужить её доверие, а не его уважение. Если из-за этого он обо мне невысокого мнения — что ж, жаль.

— Если кто-то из нас «оловянный солдатик», так это ты, — говорю я, меняя тему. — Разве ты не часовой?

Он тихо смеётся. Тревожно не видеть его лица.

— Почему ты так думаешь?

Воспоминание о Церемонии выбора снова тянет к себе. Его рука на моей руке. Он поднял меня. Во что был одет? Я думала, в форму часового, но, может, просто в чёрное. Помню только глаза. Такого необычного цвета.

Не хочу говорить, что мы уже встречались. Почему-то слишком личным кажется признание, что он спас меня от давки, но моё лицо слишком невзрачное, чтобы он меня запомнил.

Поэтому говорю:

— Половина ваших работ — патрулировать город или стену с оружием в руках.

Но бесстрашные бывают и другими. Он кажется умелым во всех смыслах слова. Твёрдо стоит на ногах, его нелегко вывести из равновесия. Может, он фельдшер.

— Я наставник новичков, — говорит он, — и техник симуляций.

Учитель. Сдерживаю смех. Не потому, что это так невероятно, а потому, что, выбери я то, что должна была… он был бы моим учителем.

Что-то скользит по костяшкам моих пальцев — его пальцы касаются моих в темноте, когда наши руки качаются в разные стороны. Машинально отдёргиваю руку. Лицо горит; на этот раз рада, что он меня не видит.

— Техник симуляций? — спрашиваю я.

— Каждый член Бесстрашия обязан дважды в год проходить симуляции страхов. Большинство перед проверкой записывается на несколько тренировок. Я их провожу.

— А симуляции страхов… это именно то, как они называются?

— Смоделированная встреча с твоими самыми глубокими страхами, воплощёнными буквально? Да. Именно. — Он умолкает. — Похожи на кошмары, наверное.

От входа в туннель начинает пробиваться дневной свет. Вижу его прямые тёмные брови и угол челюсти.

— Не очень, — говорю я. — Мне хотелось бы узнать, чего я на самом деле боюсь. Лучше смотреть страху в глаза.

Он смотрит на меня сверху, между бровями маленькая складка.

— В твоих словах всё так просто, — говорит он. — Интересно, что бы ты почувствовала, если бы сама это испытала.

Я никак не могу просто забрести в поселение Бесстрашия в поисках симуляции страхов, но на секунду кажется, что он, может быть, этого хочет. Пусть даже лишь ради того, чтобы посмотреть, как я провалюсь.

Он прочищает горло.

— Так что я не солдат, — говорит он. — И не безмозглый подхалим Бесстрашия, каким ты, похоже, меня считаешь.

— Тогда подумай: может, ты так же ошибаешься во мне, как я в тебе.

— Расскажи, в чём. — Мы в здании рядом с Гнездовьем, недалеко от выхода в переулок. Он поворачивается ко мне и складывает руки на груди. Замечаю, как ткань рубашки натягивается на мышцах; заставляю себя отвести взгляд.

— Эвелин привела меня в Гнездовье. Она помогла, и я хотела отплатить тем же, — говорю я. — Попросила проследить, чтобы ты знал: есть другой выбор, если тебе не нравится там, где ты сейчас.

— Вот как, и только? — Он приподнимает брови.

— Что между вами? — спрашиваю я. — Кажется, ты её ненавидишь. Кажется, знаешь её —

Вдруг обрываю себя, представляя их рядом. Сжатые челюсти, нахмуренные брови. И чувствую себя глупой — такой, такой глупой, — что не увидела этого раньше.

— Ты Тобиас, — говорю я. — Ты Тобиас Итон.