Когда я снова смотрю на неё, я чувствую не потрясение, а то, как кусочек головоломки встаёт на своё место. Это объясняет всё, что я видела. Всё, что она наконец позволила мне увидеть.

Мама ставит сумку, которую принесла в поезд, себе под ноги.

— Кое-какие припасы для тебя, — говорит она.

Поезд подходит к станции. Он замедляется, но всё ещё движется слишком быстро, и последние минуты рядом с мамой исчезают. Она обнимает меня и прижимает так крепко, что я не могу дышать; потом без предупреждения выпрыгивает из поезда. Я высовываюсь, чтобы убедиться, что она благополучно приземлилась, и замечаю её тёмный силуэт: она бежит по платформе легко и уверенно.

Потом поезд поворачивает, и она исчезает.

Я снова поворачиваюсь к Эвелин.

— Посмотрим, из чего ты сделана, Беатрис, — говорит она.

— Не называй меня так, — говорю я и не понимаю, откуда взялась эта дерзость. Может быть, из злости на людей, которые убили моего друга и перевернули мою жизнь, а может — из горечи в голосе Эвелин: она словно разрешает и мне быть ожесточённой.

— Тогда выбери другое имя, — говорит она.

Я должна оставить «Беатрис» позади. Знаю это с уверенностью, которой не могу объяснить. «Беатрис» — та, кто ещё никого не теряла. «Беатрис» не знала правды об отце и о фракции, которую выбрала.

Теперь я точно знаю, каким человеком хочу стать: тем, кто получает ответы на все свои вопросы.

— Трис, — говорю я. — Называй меня Трис.

3

Бродяга

Глава 13

Калеб

Второй этап посвящения в Эрудиции — ещё один лабиринт. И второй лабиринт состоит из зеркал.

Ну, не весь. Только эта часть.

Когда Калеб впервые увидел себя бесконечно отражённым в стекле, ему пришло в голову, что, может быть, кто-то устроил это специально для него. В конце концов, он не привык видеть собственное отражение, а значит, оно скорее будет его отвлекать. Неужели сбоку его голова всегда выглядела именно так? Осанка у него ужасная.

Сегодня утром Кара разделила их на случайные группы, а потом провела во двор, где проходит второе испытание. Двор представлял собой неглубокий бассейн со спокойной водой, по которой плавали цветущие кувшинки. Красота. Калеб прошёл через воду, чтобы попасть в этот зеркальный зал, — по крайней мере, ему так кажется. Он вообще-то не помнит, как сюда попал, но это неважно.

Условия этого лабиринта были простыми. Калеб, Фернандо и Куинн — девушка из Дружелюбия с гнусавым голосом — заметили прямо перед входом карту. Чтобы пройти лабиринт, её нужно было запомнить. Именно Куинн нашла путь, ведя по карте кончиком пальца, а Фернандо, родившийся в Эрудиции и владеющий множеством приёмов запоминания, превратил её решение в распевку. Каждый должен был выучить свой отрывок. Легко.

Конечно, внутри лабиринта всё усложнилось. Сначала стало совершенно темно и тихо. Фернандо не растерялся: взял Калеба и Куинн за руки и повёл их на ощупь, обходясь без зрения и слуха. На участке Куинн снова включился свет, но вместе с ним — оглушительная сирена, такая громкая, что Калебу пришлось заткнуть уши пальцами. Даже после этого шум был так силён, что все его мысли пульсировали в его ритме. Куинн начала беззвучно повторять их распевку, и он, обливаясь потом, побежал за ней трусцой. Ненавидя каждую секунду.

Но теперь они на его участке, и Калеб смотрит на себя в зеркале. Правда, видит он не одного себя: зеркала повторяют его со всех сторон. Он даже не может разобрать, где заканчиваются стены. Полная противоположность участку Фернандо с его тревожащей сенсорной депривацией; здесь зрительных раздражителей столько, что у Калеба всё плывёт перед глазами.

Он идёт вперёд и врезается прямо в стену. Лицо горит. Он пробует снова, игнорируя собственное отражение с порозовевшими щеками. На этот раз находит край стены и уверенно шагает вперёд, хотя уверенности не чувствует… лишь для того, чтобы оказаться в тупике.

Он ругается про себя, а потом думает: вот, значит, кем я здесь стал. Тем, кто ругается. Тем, кого в решающий момент подводит собственный ум. Жалким, несчастным неудачником.

Фернандо и Куинн по доброте своей ничего не говорят. Фернандо просто отводит их туда, откуда они начали, и Калеб пробует снова. За спиной он слышит тихое напевание, почти неслышное. Куинн напоминает ему распевку.

Он не хочет принимать её помощь, но хуже, чем быть самым слабым звеном в этой команде, — только провалиться совсем и потянуть их за собой. Поэтому он уступает. Подпевает. Это напоминает ему каноны, которые он учил к праздникам Отречения: его голос, пусть скрипучий и фальшивящий, сливается с другими. В детстве он любил смотреть на обувь поющих, потому что она у всех — мужчин, женщин и детей — была одинаковая, а большинство отбивало носками ритм песни. Так что в его детском воображении они были похожи на многоногое существо, отплясывающее чечётку под музыку.