— Мне каждую ночь снится то, что случилось, — говорит она. — Я не верю в неупокоенные души, Беатрис. Но верю в разум, не знающий покоя.

Я тихонько смеюсь.

— Да. Я тоже.

Некоторое время мы стоим так и слушаем — ветерок, жужжание насекомых, дыхание друг друга.

Потом она спрашивает:

— А что тебе всё-таки показал тест на склонности? Искренность?

К собственному удивлению, я смеюсь — на этот раз по-настоящему.

— Искренность? Ты шутишь?

— Да. — Она широко улыбается. — Тогда Бесстрашие.

Я киваю. Говорить ей, что мои результаты были неопределёнными, я не собираюсь, но это достаточно близко к правде.

Она спрашивает:

— Почему ты выбрала Отречение?

— Семья казалась важнее, — говорю я. — И всё ещё кажется.

Она несколько раз кивает с задумчивым видом.

— Роберт не перестал бы быть моей семьёй, если бы выбрал Дружелюбие, — говорит она. — Думаю, и твоя семья не перестанет быть твоей. Когда ты уйдёшь.

— Когда я уйду? — говорю я, гадая, что же такого сказала, что сделала, чтобы она поняла, что я замышляю.

— Брось, Беатрис. Никто не может притворяться вечно.

Она протягивает руку и берёт меня за руку.

Наверное, именно эта доброта и проясняет моё решение. Искренность, сияющая в ней, как звёздный свет. Ведь Сьюзан Блэк эта жизнь подходит как нельзя лучше, и она хочет всего, что та может ей дать: тихих дней, наполненных спокойным служением, простых привычных дел и тёплых встреч, брака, детей и заботы о соседях. И знания, что, хотя твоя жизнь — всего лишь один ряд стежков, рядом с ним столько других, что вместе они складываются в нечто цельное и прекрасное. Это самое лучшее воплощение того, какой может быть жизнь в Отречении, и теперь, когда она потеряла брата, именно такой жизни она заслуживает.

Но раньше я ошибалась. Быть бесфракционницей — уже не худшее из всего, что я могу представить. Хуже — прожить чужую жизнь.

— Спасибо, Сьюзан, — говорю я от души. — Пойдём спать.

* * *

На следующий день я несу маме в центре пожертвований стопку одежды. Под лацкан пиджака подсунута записка: «Мне нужны ответы».

* * *

Мой последний день в Отречении — словно вода, утекающая сквозь пальцы. Я не успеваю удержать достаточно, чтобы как следует распробовать. Утомительное занятие — разбирать и упаковывать наборы предметов первой необходимости, которые развезут по всему городу, — и успокаивает, и раздражает.

Слишком поздно я понимаю, что теперь собираю их и для себя. Неужели это я буду бродить по улицам в поисках еды и стоять в очереди за чистой водой?

Нет, говорю я себе. Мама позаботится, чтобы у меня было всё необходимое. Она по-прежнему будет у меня. Она обещала.

После отбоя я лежу в кровати и жду её; пальцы рук, лежащих вдоль тела, подёргиваются. Долго ждать не приходится. По окну рядом с дверью общежития скользит тень, и я сажусь в кровати. Маму я узнаю по силуэту.

Я уже одета — переоделась обратно под одеялом, когда остальные уснули, — но надеваю туфли и в последний раз оглядываю общежитие. Сьюзан зарылась головой под подушку. Констанс вздрагивает во сне. У Мэри на коленях по-прежнему лежит вышивка. Они хорошие люди, и мне хотелось бы с ними попрощаться. Но, может быть, так легче.

Я выскальзываю из общежития и тихо закрываю за собой дверь. Мама ждёт в коридоре, держа по сумке в каждой руке. Одну она передаёт мне и кивает. Мы вместе выходим из штаб-квартиры Отречения.

Оказавшись на улице, она ускоряет шаг, и мне приходится почти бежать, чтобы не отстать.

— Куда мы идём? — спрашиваю я.

— Ловить поезд, — отвечает она. — Не волнуйся, я тебя научу.

Из её уст «ловить поезд» звучит так странно. Будто она хочет, чтобы я поймала его между ладонями, как летом ловлю светлячков.

Ноги уже горят от усталости, когда до меня наконец доходит остальное: она умеет это делать. Забираться в поезд на ходу.

Откуда она знает, как это делается?

— Мы будем запрыгивать? Как… Бесстрашие?

Она бросает на меня взгляд, и в её лице мелькает что-то дикое.

— Именно. Давай, сюда…

Она сворачивает направо, в переулок, забитый выброшенной мебелью и разорванными мусорными мешками. Впереди виднеется железнодорожная платформа. Мама поднимается первой по лестнице на деревянный настил, который тянется в обе стороны. Она подзывает меня к концу платформы, и мы встаём там вместе.

Ветер вырывает волосы из узла, и я убираю пряди с глаз.

Она оглядывается на тёмный силуэт, движущийся вдали. Приближается поезд, хотя он ещё далеко.

— Я слышала, есть бесфракционники, которые обкрадывают фракции, — говорит мама. — И подумала… если ты выяснишь, кто они, то, может быть, сможешь больше узнать об оружии, из которого убили Роберта: ведь его украли со стены.