Я смотрю на неё во все глаза. Она говорит так, будто я уже несколько недель собираюсь уйти из фракции. А я всё ещё чувствую себя на Церемонии выбора, с рукой над камнями, и она уже составляет план.

Она продолжает:

— Я не могу придумать, с чего ещё начать. Если что-нибудь найдёшь, оставь мне записку в центре пожертвований — за шатающимся кирпичом возле задней двери.

Я киваю, но так поглощена мыслью о прыжке в движущийся поезд, что не могу отреагировать на её слова. Я столько раз видела, как это делают Бесстрашие, но слышала и ужасные истории о людях, которые срывались с платформы и погибали — раздавленные тяжестью поезда или упавшие на мостовую внизу.

— А поезд?

— Да, да. — Мама показывает на другой конец деревянной платформы. — Когда я скажу бежать, беги туда как можно быстрее. Когда скажу прыгать, изо всех сил бросайся вправо. Это не самый изящный способ забраться в поезд, зато самый простой.

Во рту пересохло. Я проверяю лямки сумки, чтобы убедиться, что она крепко держится на спине.

— С кем мы встретимся? — говорю я. — Как этого человека зовут?

— Что ж, — говорит мама. — Вообще-то это интересный вопрос. Скажем так: ты её уже знаешь.

Я не понимаю, что она имеет в виду, и сейчас совершенно не в состоянии это обдумывать. Страх сковывает меня, делает бестолковой. Она, кажется, не замечает.

— Насколько я понимаю, она играет важную роль среди бесфракционников. И когда-то я помогла ей сделать ровно то, что сейчас делаешь ты, так что она у меня в долгу. Она обещала присмотреть за тобой.

Звук поезда, приближающегося к платформе, напоминает гром. Низкий гул нарастает и превращается в рёв. Мама велит бежать, и я бегу — несусь к другому концу платформы, а сумка бьётся о позвоночник. Поезд меня обгоняет. Он такой шумный, что я боюсь не услышать команду прыгать.

Но слышу.

— Прыгай!

Я не думаю — просто доверяю ей. Прыгаю вправо. Мне почти кажется, что я врежусь в металлическую стену. Я падаю, на мгновение становлюсь невесомой, а потом ударяюсь обо что-то твёрдое — так сильно, что начинает болеть плечо.

Это металлический пол вагона.

Я сажусь, оглушённая, и вижу, как мама влетает в тот же вагон, всё ещё держась за одну из ручек возле двери. Ни один волосок не выбился из её причёски. Мне кажется, я смотрю на незнакомую женщину, которая просто почему-то носит мамину кожу.

— Всё в порядке? — спрашивает она.

— Да. — Я смотрю вслед за ней на тёмную фигуру в углу вагона. Раньше я её не заметила. Она движется к нам, и я напрягаюсь, прежде чем понимаю, что это всего лишь женщина.

Она выше и меня, и мамы, с тёмными вьющимися волосами и суровой линией губ. На ней одежда из трёх разных фракций: тёмно-красные брюки Дружелюбия, белая рубашка Искренности, чёрная куртка Бесстрашия. К бедру пристёгнут нож.

И мама была права. Я её знаю.

Именно из-за неё я вообще попала в эту передрягу.

Мама говорит:

— Здравствуй, Эвелин.

Вчера мама сказала, что знала: Эвелин жива. Но ничего этого не упомянула. Что помогла ей. Что они до сих пор общаются.

Я не знала, что у мамы столько секретов.

Всплывает воспоминание: после смерти Эвелин Итон я пошла с мамой отнести обед Маркусу. Мама думала, его сыну захочется побыть с ровесницей, но Маркус сказал, что тот плохо себя чувствует. И вместо этого я сидела с мамой в гостиной и смотрела, как Маркус смаргивает слёзы.

Не понимаю, как я вообще могла подумать, что видела не Эвелин. Больше никем эта женщина быть не может.

— Твоя дочь? — говорит Эвелин, кивая в мою сторону, но не смотрит мне в глаза.

Если она играет важную роль среди бесфракционников, то, может быть, знает, кто убил Роберта. Может быть, знает почему. А может, сама это сделала — из того оружия, которое я видела у неё.

Я встаю, не ожидая, что пол вагона подо мной качнётся. Меня бросает вбок, на маму, и она помогает мне устоять.

— Она выбрала Отречение, — говорит мама. — Но оно ей не подошло.

— Какая неожиданность. — Голос Эвелин кислый и тёмный. Как чёрный ржаной хлеб или чёрный кофе, который один человек из Искренности как-то предложил мне в автобусе, а потом смеялся, когда мне не понравилось. Слишком крепкий для тебя, сухарь?

— Ты примешь её, — говорит мама, и это не вопрос, а приказ. — Позаботишься о её безопасности. И тогда я буду считать твой долг передо мной погашенным.

Эвелин наконец смотрит на меня, и я гадаю, что она видит. Маленькую светловолосую девочку с аккуратным узлом Отречения, в свободной серой одежде Отречения. Маленькую, тихую, ничем не примечательную.

— Какую фракцию ты должна была выбрать? — спрашивает она. — Ты хоть знаешь?

Ответ приходит легко.

— Бесстрашие.

— Видно, вся в мать. — Эвелин смеётся. Маме она говорит: — Тебе лучше сойти на следующей станции.

Вся в мать.

Моя мама — моя мама с резким голосом, которая видит больше, чем показывает, хранит секреты, умеет запрыгивать в поезда… была в Бесстрашии?