— Или, — говорю я, — есть другой вариант, да?

Я могу совсем уйти из Отречения.

Могу покинуть фракцию.

В этот миг, когда заходящее солнце горит оранжевым на кирпичах переулка, я думаю только о том, как хочу снова встать перед металлическими чашами и сдвинуть руку на несколько дюймов в сторону, чтобы вместо этого пролить кровь на угли.

Система фракций — всё, что я знаю, всё, во что верю. Путь к миру. Совершенный порядок. Место для любого человека, где каждый может найти то, что ему подходит. Она позволяет нам различаться без конфликтов, но быть едиными в цели. Система фракций — благо.

Я не решаю заговорить. Слова сами вылетают из меня:

— Я провалилась.

Мама берёт меня за плечи и держит так крепко, что я должна посмотреть на неё.

— Послушай меня. Ты не провалилась; это Отречение тебя подвело. — Голос у неё резкий. — Ещё до иссечения ты пыталась стать меньше, чтобы поместиться в тесную коробку этой фракции, и я с трудом это выносила.

— Станет лучше? После посвящения?

— Ах, Беатрис. — Моё имя она произносит со вздохом. — Как бы я хотела сказать тебе, что станет, — тихо говорит она. — Но Отречение не станет безопаснее для твоего особенного разума. Оно не расширится, чтобы вместить тебя. Лучше не станет настолько, насколько нужно.

И в глубине, там, где в моём теле живёт правда, я знаю: она права. Жизнь здесь будет притворством — не только притворством, будто отец не пытался забрать мои воспоминания или фракция не делает этого постоянно. Придётся притворяться, что мне ничего не интересно. Притворяться, что я тихая.

Притворяться, что я — не я.

— Думаю, я должна уйти, — говорю я.

Слёзы переливаются через край. От них щекам жарко. Стоит их почувствовать — и остановить уже нельзя. Я закрываю глаза руками и рыдаю в ладони.

Мама прижимает меня к себе.

— Всё хорошо, — шепчет она мне в волосы. — Всё хорошо, Беатрис, просто выплачься.

Я рыдаю сильнее и едва верю звукам, которые из меня вырываются, — отчаянным, животным, как у существа, которому больно.

Она держит меня, пока слёзы не иссякают. Тогда я утыкаюсь лицом ей в плечо, вдыхаю запах стирального средства от рубашки и розмарина от её мыла.

По переулку проносится ветерок: картон дребезжит, сорняки в трещинах мостовой колышутся.

— Я знаю место, куда ты можешь пойти. У меня есть контакт среди бесфракционников, — говорит она. — Но… если я выйду на связь, хочу быть уверена, что ты понимаешь, куда идёшь.

Голос снова другой. Не такой осторожный и выверенный.

— Я пыталась завоевать доверие некоторых бесфракционников, приходящих в центр пожертвований, и вот что узнала: бесфракционники бывают двух видов, Беатрис. Те, кого ты видела… и те, кого никогда не видела.

От этих слов меня пробирает дрожь.

— Те, кого ты никогда не видела, живут лучше тех, кого мы знаем. Это всё, что я о них знаю, — говорит мама. — Ты могла бы пойти туда. Там могла бы быть собой, и не думаю, что они причинили бы вред одной из своих, если бы ты ею стала.

Что-то она не договаривает.

— Но? — подталкиваю я.

— Но, — говорит она и на миг замолкает, размышляя. — Между нами и бесфракционниками всегда было напряжение. Однако за последние несколько лет оно стало ослабевать. Отец и другие члены совета считали это хорошим знаком. Я не соглашалась. Мне казалось, бесфракционники находят другие способы дать выход недовольству.

Я вспоминаю знамя, разворачивающееся над моей головой. Вышитые на нём белые цветы.

— Например, напасть на Церемонию выбора, — говорю я.

Она кивает.

— Совет считает напавших на церемонию просто шайкой выскочек. Что они убили Роберта Блэка в случайной вспышке насилия. Что с ними можно справиться при помощи часовых Бесстрашия.

— Но ты не согласна?

— Думаю, эта группа — часть более крупного движения. А нападение на Церемонию выбора — лишь первый шаг куда более масштабного плана.

Я знаю бесфракционников, которые приходят в центр пожертвований. Нездоровых, несчастных, рассеянных. Не могу представить, чтобы они напали на Церемонию выбора. Значит… она, должно быть, права.

— Зачем им убивать Роберта? Как это помогает чьему-то «более масштабному плану»? — спрашиваю я.

— Возможно, — осторожно говорит она, — они целились не в Роберта.

С самого начала я считала смерть Роберта случайной. Может быть, несчастный случай, а может, просто реакция на хаос: бесфракционница упала со стропил, кто-то запаниковал, и потом — бах, пуля в толпу, на её пути тело Роберта. Но я никогда не думала, насколько преднамеренно надо действовать, чтобы украсть у стражей на стене оружие, способное убить, принести его на Церемонию выбора, спуститься со стропил и выстрелить…

Возможно, падение бесфракционницы ничего не значило. Возможно, кто бы они ни были, они с самого начала собирались стрелять из того оружия.