Теперь мы в одном из маленьких тренировочных залов, в том, где с низкого потолка свисают боксёрские груши. Здесь темно; только аварийные лампы с голубоватым светом по углам отбрасывают странные тени. Эрик цепляет бледными пальцами цепь, на которой висит одна из груш, и дёргает её, будто проверяя на прочность.

Эрик проходил посвящение вместе со мной. Из всех членов нашей фракции с пирсингом он больше всех предан этой эстетике. У него гвоздики в бровях, в губах. Иногда я воображал, как выдёргиваю некоторые из них плоскогубцами, — признаю, в самые мрачные минуты, — но в основном они просто меня отвлекают.

— Спасибо, — говорю я. — Стараюсь вводить новшества.

— И всё же мы стараемся удерживать инструкторов от нападений на учеников. Что сказал бы Амар?

Амар был нашим инструктором при посвящении. Теперь он мёртв.

Я игнорирую выпад.

— Я не причинил Питеру вреда, — отмечаю я. — А вполне мог бы. Я просто пытался…

— Что-то доказать? И что же?

— Что он не может просто делать всё, что вздумается, без всяких последствий, — говорю я. — Он с самого начала нападает на остальных новичков. Знаю, ты видел мои отчёты.

— Ах да, твои отчёты. О том, как он дразнит остальных новичков и превращает их жизнь в мучение. Какое преступление. — Он закатывает глаза. Они пустые, как у змеи. — Ты ведь понимаешь, что это соревнование?

У Бесстрашия три лидера, хотя только один представляет нас в совете. Макс — лидер большинства, то есть всех в возрасте от двадцати пяти до пятидесяти лет. Харрисон — лидер старших, Бесстраших старше пятидесяти. И всегда есть лидер молодёжи, которому должно быть меньше двадцати пяти. По традиции этот лидер обычно недавно пришёл во фракцию: предполагается, что он принесёт свежие идеи и новый взгляд. Это Эрик — восемнадцатилетний, родившийся в Эрудиции и полный всевозможных идей о том, как нам всё устроить.

Эту должность мог бы получить я, если бы захотел. Макс подталкивал меня к ней, но я отказался, и, почти уверен, Эрик до сих пор злится, что Макс первым выбрал меня.

— Это всегда было соревнованием, — говорю я. — Относительно дружеским. А в настоящую войну его превратил ты.

— Не вижу ничего плохого в том, чтобы отделить зёрна от плевел, — говорит он.

При этих словах я напрягаюсь. В детстве я часто слышал эту поговорку. И уверен, именно поэтому он её и выбрал.

— Плохо то, — говорю я, — что это пробуждает в людях всё самое худшее. Питер заходит всё дальше. Я знал: если никто его не остановит, он в конце концов кого-нибудь серьёзно покалечит. Он бы уже сегодня это сделал, если бы я не вмешался.

— Что ж, как повезло, что ты оказался рядом. — Эрик скрещивает руки. — И что конкретно ты хотел бы, чтобы я сделал?

— Хочу, чтобы ты понизил его в рейтинге. Не награждай за жестокость — наказывай.

Он заправляет сальные волосы за уши и кивает. Я не настолько наивен, чтобы считать это согласием. Ошибка — говорить ему, чего я хочу, вместо того чтобы обходить его, как обычно. Теперь он только и сделает, что использует это против меня.

— Тебя это задевает, да? Что у меня есть власть так поступить, а у тебя нет? — говорит он.

— Если бы я её хотел, то мог бы получить.

— Мы оба знаем, что это неправда. — Он слегка улыбается. Снисходительно. — И мы оба знаем почему.

Я сжимаю челюсти. Мне нечего ответить, потому что он прав. Я никогда не собирался добиваться должности лидера Бесстрашия. И, возможно, он единственный живой человек, который знает почему.

— Я не собираюсь побуждать наших новичков этого набора держаться за руки и петь песни, как кучка кротких членов Дружелюбия. — Эрик подходит ближе, и, хотя он ниже меня, это всё равно угрожающе, и мне приходится сдерживать желание отступить. — Наша работа — не дать этому городу разорвать себя на части, обеспечить его безопасность. Мы не сможем этого сделать, если новички будут считать слабость допустимой.

Он задирает голову.

— Если я узнаю, что ты их этому учишь, — говорит Эрик, — добьюсь, чтобы тебя сняли с должности. Понятно?

От голубовато-белого света его кожа кажется ещё бледнее, как у чешуйниц, которые жили в подвале моего дома, когда я рос.

— Да. — Я стараюсь не подавиться этим словом.

— Можешь идти, — говорит он просто потому, что может.

И я ухожу, потому что он прав: здесь у меня нет никакой власти.

* * *

— У меня вопрос, и я правда, действительно хочу получить на него ответ, — говорит Шона. — Почему он такой?

Она растянулась на животе на моей кровати. Мне понадобилось время, чтобы привыкнуть к тому, как непринуждённо Шона ко всему относится: она просто подруга, но каждый раз, когда приходит, обращается с моей кроватью так, будто она её собственная.

— О, ты хочешь придумать Эрику трагическое прошлое? — говорит Зик из кухни, где роется в моём холодильнике в поисках чего-нибудь съедобного. Одну свою длинную тощую руку он перекидывает через верх дверцы. — Боже, Фор, ты вообще ешь хоть что-нибудь со вкусом? Клянусь, на этих оставшихся грибах совсем нет приправ.