Жестом отправляю Мэри вперёд, и она уходит без меня. Мама в передней части склада выключает свет и потолочные вентиляторы. Запирает входную дверь, потом выводит меня через заднюю.

Мы выходим в переулок за центром пожертвований, полный мусорных баков — таких высоких, что я не могу в них заглянуть. Рядом с нами аккуратная стопка разобранных картонных коробок.

Мама поднимает взгляд на здание: сначала на один угол, потом на другой. Я следую за её взглядом, не понимая, что она ищет. Что бы это ни было, она, кажется, не находит. Потом сосредоточивается на мне.

— Не сработало, да? — спрашивает она. — Иссечение, я имею в виду.

Когда Элеонора и Бенджамин впервые объявили о месяце молчания, мне показалось, будто горло сжала рука. Последние два дня молчание кажется единственным, что не даёт мне рассыпаться. Пока мне не приходится произносить всё это вслух, будто ничего и не случилось.

Но это моя мама. Она видит меня… даже когда отец не видит.

— Нет, — говорю я хрипло.

— Я так и думала. — Она хмурится. — Знаю, что значит, когда людей вызывают в ту комнату. И когда отец рассказал мне, что ты видела…

— Он тебе рассказал? — спрашиваю я. И тут до меня доходит: она совсем не удивлена. — Ты знаешь, что?.. — Не могу заставить себя произнести это вслух. Слишком нелепо. Ты знаешь, что Эвелин Итон всё ещё жива?

— Я знала ещё до похорон Эвелин, — говорит она с мрачным видом.

— Как она… Почему они притворились, что она мертва? — Я понимаю, что сжала кулаки. Заставляю руки расслабиться. — Почему не хотели, чтобы я знала?

— У меня нет ответов, только догадки. Но Эвелин Итон была женой главы совета, а значит, имела доступ к сведениям, известным только ему. Если наше руководство решило, что лучше объявить её мёртвой, вероятно, оно не хотело, чтобы люди спрашивали, почему она сбежала. — Взгляд мамы смягчается. — И, похоже, до сих пор не хочет.

— Прошло восемь лет, — говорю я. — Что бы она ни знала, это должно быть что-то ужасное, правда? Раз они идут на такие крайности?

Мама медлит, и в эту паузу я вспоминаю новостную заметку. Тревожная закономерность: у бесстрашных, несущих службу на стене, наблюдаются провалы в памяти.

— А. Они не считают это крайностью, да? — тихо спрашиваю я.

Она качает головой.

— Как часто они это делают? Ты знаешь? Со сколькими людьми они так поступили?

— Не знаю, — признаётся мама. — Но твой отец живёт по правилам. Если он сделал это с тобой, значит, надлежащие власти сочли это надлежащей процедурой. Будь это чем-то, что он считает «крайностью», он бы не пошёл на это так легко. С собственной дочерью.

— Почему это не сработало? Со мной что-то не так?

Мама поднимает руку к моим волосам и убирает их за ухо.

— С тобой всё так. Просто ты такой родилась. Но кто ты, на что способна… — Она обхватывает мой затылок ладонью и наклоняется, чтобы заглянуть в глаза. — Никому нельзя об этом знать. Никогда. Те, о ком узнали… они погибают. Понимаешь?

От слова «погибают» меня пробирает дрожь. Когда Тори сказала, что быть дивергентом опасно, я почему-то не поняла: она боится, что я умру.

Я думаю о бесфракционнице, напавшей на Церемонию выбора: игла в шее, мёртвая на земле. Тело согнуто неправильно.

— Понимаешь? — требует мама, на этот раз жёстче.

Дыхание перехватывает. Никогда раньше не слышала от неё такого голоса. Даже когда мама меня отчитывает, она не говорит так — грубо и напряжённо.

— Да. Да, понимаю.

Она ещё несколько секунд смотрит мне в глаза, потом отпускает.

— Что мне теперь делать? Теперь, когда я увидела… когда знаю… — спрашиваю я, с трудом подбирая слова. Знать, что Эвелин жива, что отец помог это скрыть, что моя фракция стирает воспоминания, — от этого всё меняется. Но не уверена, как именно.

— Это решать тебе, — отвечает она. — Можешь притвориться, что иссечение памяти сработало. Закончить посвящение, забыть обо всём и продолжить жизнь в Отречении. Это был бы самый безопасный путь. — Она делает паузу, размышляет, потом продолжает. — Можешь сделать всё то же, но вместо того, чтобы притворяться, будто ничего не произошло, посвятить себя поиску ответов внутри Отречения. Постепенно продвигаться, пока не получишь власть, и тогда менять всё изнутри. Это потребует времени, но, возможно, цель тебе поможет.

Я пытаюсь представить. Сегодня вечером лечь в общежитии новичков, не обращая внимания на храп Мэри и тихие всхлипы Сьюзан. Завтра встать, медитировать, готовить завтрак, будто всё по-прежнему. Будто я здесь счастлива, только… раньше я тоже не была счастлива.

Потом думаю об отце. Встречать его на улице, улыбаться, будто он не пытался против моей воли выскрести воспоминание из моего мозга. Раз в неделю или около того ходить к родителям на ужин и вести разговоры, будто я не держу в голове образ Эвелин Итон с оружием — настоящим оружием — в руке.

Мама несколько секунд смотрит на свои туфли. Потом поднимает глаза на меня; возможно, в них страх, а возможно, он во мне, и потому я вижу только его. Знаю, что она скажет, и говорю за неё.