— Если я стану бесфракционницей, буду жить с ними, — говорю я. — С теми, кто на нас напал.

— Ты будешь в безопасности. Я позабочусь, чтобы ты была в безопасности, — говорит она. — Но да. Если пойдёшь туда, не будешь знать, кто из них убил Роберта. Не будешь знать, кто опасен, а кто нет.

Если пойдёшь туда. Господи, это звучит невозможно.

Но в голове брезжит крошечная возможность — как прокол от булавки, сквозь который проникает свет.

— Если я уйду из фракции, — говорю я, — у меня будет возможность узнать, что замышляют те бесфракционники.

— Это не твоя обязанность.

— Разве? — спрашиваю я. — Роберт был моим другом. Если могу выяснить, почему он погиб… разве не должна попытаться?

Она вздыхает.

— Не могу решить за тебя. Хочу только, чтобы ты была счастлива и в безопасности. Но это один из вариантов. Остаться или не остаться. Найти ответы или не найти. Если всё-таки решишь, что хочешь именно этого, — решишь искать ответы, — обещаю помочь во всём, что тебе понадобится. Помогу узнать правду.

Эти новые варианты впереди — как чаши на церемонии, требовавшие моей крови. Как и те чаши, они предлагают мне жизнь, которую я смогу вынести, и жизнь, которую не смогу. Остаться и отрицать случившееся. Остаться и притворяться, пока больше не придётся. Уйти и забыть обо всём. Уйти и узнать правду.

Я думаю о Роберте, чей нос всего в нескольких дюймах от книги об обрезке растений, о том, чего заслуживают он, Сьюзан и их родители, и о том, что это мой шанс сделать что-то важное и хорошее.

— Подумай об этом, — говорит мама. — Подумай, чего ты на самом деле хочешь.

Я будто сделана из камня. Слишком тяжёлая, чтобы двигаться. Слишком твёрдая, чтобы согнуться.

Того, чего я хочу, не существует.

Глава 12

Беатрис

В эту ночь тепло, и все окна открыты, но воздух так неподвижен, что их с тем же успехом можно было бы закрыть. Я слушаю храп Мэри в надежде, что он убаюкает меня, но всё бесполезно.

Когда я наконец сдаюсь, надеваю тапочки и выхожу во двор, луна уже высоко.

Здесь мы не запираем двери. Отречение просит тебя владеть собой, вместо того чтобы пытаться управлять тобой. Раньше это казалось свободой.

Я хожу по двору взад-вперёд, снова и снова перебирая одни и те же мысли. Что смогу прижиться в Отречении. Что смогу притворяться. Что не хочу становиться бесфракционницей; что не могу; что это худшее из всего, что я могу представить.

Лунный свет играет на листьях салата в огороде. Я немного смотрю на них, а потом поворачиваюсь, чтобы пойти обратно. В дверном проёме стоит Сьюзан Блэк. Руки сложены перед собой.

— Не спится? — спрашивает она, а я смотрю на неё во все глаза.

Она только что нарушила обет молчания. Сьюзан. И ради чего? Чтобы поговорить со мной?

— Обет не так важен, как подруга, которой нужна помощь, — говорит она, слегка пожимая плечом.

Я встаю напротив неё, чтобы мы могли говорить тихо. Почти как смотреться в зеркало. Она немного выше меня, волосы у неё немного темнее, но ночные рубашки и тапочки у нас одинаковые, а глаза — одного и того же ярко-голубого цвета. Мы больше похожи друг на друга, чем каждая из нас на своего брата; когда мы были младше, нас принимали за близнецов, поэтому я считала её родной. До сих пор считаю.

— Можно я тебе кое-что расскажу? — говорит Сьюзан. — То, чего никто не знает?

— Конечно.

— Роберт собирался выбрать Дружелюбие. Он сказал мне после теста на склонности. — В её глазах блестят слёзы. — Когда он вернулся с теста, он плакал. Ему хотелось, чтобы результатом было Отречение. Хотелось, чтобы тест рассказал ему о нём самом что-нибудь новое. Но… разве он это делает?

Уголки её губ на мгновение дрогают в улыбке.

— Нет, — говорю я. Мой тест, конечно, рассказал, но совсем не так, как она думает. — Не делает.

— Я злилась на него. В день церемонии почти с ним не разговаривала. Он сказал, что любит меня, а я не ответила тем же.

— Он знал, Сьюзан. — Мне хочется протянуть к ней руку, но я не знаю, как. Поэтому просто повторяю: — Конечно, он знал, что ты его любишь.

— Да. Надеюсь. — Сьюзан касается одного из цветов, растущих рядом. Он жёлтый и нежный. — Интересно, почему они в него выстрелили… почему вообще в кого-то стреляли. Советники это пытались выяснить, когда вызвали тебя? Не видела ли ты чего-нибудь?

Нет, думаю я. Их ведь, похоже, совсем не интересовала смерть Роберта? Всё как сказала мама: совет считает напавших на Церемонию выбора просто кучкой бунтарей, способных стрелять в толпу без разбора. И, может быть, они правы… но что, если нет?

Что, если смерть Роберта — только начало чего-то большего?

— Тебе стало бы легче, если бы ты узнала? — говорю я. — Кто это сделал и почему?

Сьюзан отпускает цветок.

— Не знаю. — Она снова чуть улыбается. — Когда кто-то умирает, людям всегда кажется, что им нужны ответы. И, может быть, это просто способ уклониться от горя. Но… может быть, тогда мне снилось бы что-нибудь другое.

— Снилось?