Отец кивает. Возможно, облегчение в его глазах мне мерещится… а возможно, нет.

— Иногда в минуты стресса кажется, что всё происходит очень быстро, — говорит он. — Думаю, это всё, что нам от тебя нужно, Беатрис. Когда выйдешь из этой комнаты, твой обет молчания снова вступит в силу. Хочешь сказать что-нибудь ещё?

Я столько всего хочу сказать. «Почему Эвелин Итон жива?» И: «Почему ты хотел, чтобы я её забыла?» И: «Как ты мог сделать это с собственной дочерью?» Любопытство и жажда ответов выжигают меня изнутри.

Я качаю головой. Заставляю себя улыбнуться и встаю. Отец ведёт меня к двери.

— Кстати, всё собираюсь спросить, — говорит он непринуждённо. — Ты когда-нибудь бывала в читальне на третьем этаже?

— Читальне? — Я думаю о фотографии, которую видела там: рука Маркуса на плече маленького сына, рядом — его жена с проницательным взглядом. — Что там читают?

Он улыбается той тайной улыбкой, которая, как мне раньше казалось, предназначалась только нам двоим. Так же он улыбался, когда сказал, что неумение держать язык за зубами я унаследовала от него, словно гордился этим.

— Ничего особенно интересного. Но это хорошее место для тихого созерцания, если тебе такое понадобится, — говорит он.

У меня немеют руки.

Мне остаётся лишь дивиться тому, какой он хороший актёр. Он говорит так непринуждённо. Непринуждённо упоминает читальню, где я видела фотографию Эвелин Итон. Непринуждённо касается моего плеча, выпроваживая из Хранилища памяти.

Непринуждённо стирает мою память.

Глава 11

Беатрис

Сейчас я должна идти в центр пожертвований, но ноги несут меня обратно в общежитие.

«Ты хочешь, чтобы я передала эти воспоминания в Хранилище», — сказала я ему.

«В каком-то смысле», — ответил он.

Пожалуй, это не было ложью.

В общежитии ждёт Элеонора. Все кровати заправлены с аккуратно подвёрнутыми уголками, как учили нас родители в Отречении. На подушке Сьюзан лежит вышивка; игла воткнута в неё, отмечая место, где она остановилась. На стене — календарь Констанс, первая половина недели зачёркнута. Осталось всего три с половиной недели, и мы все снова сможем свободно говорить.

Если будем говорить осторожно.

«Кому рассказать, если я увидела что-то странное?»

«Ты всегда можешь поговорить со мной».

— Эбигейл Бейкер сказала, что тебе пришлось давать показания о Церемонии выбора. — Она хмурится. — Наверняка это было трудно. Тебе нужно немного времени?

Я заставляю себя сосредоточиться. Киваю.

Она касается моего локтя.

— Отдохни и присоединяйся к остальным новичкам после полудня. Хорошо?

Я рада, что достаточно кивнуть. Если бы пришлось говорить, боюсь, стоило бы открыть рот — и вся правда хлынула бы наружу. Эвелин Итон жива, и руководители Отречения не хотят, чтобы об этом знали, хотя она была с людьми, убившими Роберта.

Она печально смотрит на меня и уходит. Я сажусь на край кровати и позволяю тяжести разлиться по рукам и ногам.

Мне нужно иссечение.

Спасибо за подношение воспоминания.

Я слышу хрип. Касаюсь груди и понимаю, что издаю его сама, пытаясь дышать.

* * *

В голове помехи — когда я после полудня складываю одежду в центре пожертвований, когда избегаю взгляда матери, когда возвращаюсь с Мэри. Ем одна в конце стола, сама мою миску и ложку. Говорю себе, что рада одиночеству: будет время обдумать случившееся.

Но на следующий день, прижимая к столу рубашку Эрудиции и загибая бока с чёткими складками, думаю, что ни к чему не пришла. Сколько раз можно вспоминать облегчение в глазах отца, когда он думал, что успешно вычистил мою память? Или то, как глава совета Маркус Итон кивнул ему, будто они уже делали это раз двенадцать? Сколько раз можно задаваться вопросом, почему они предпочитают скрывать, что Эвелин Итон по-прежнему жива, вместо того чтобы выяснить, отчего погиб Роберт?

Сколько ещё я могу притворяться, что всё по-прежнему нормально?

Губу вдруг пронзает резкая боль, во рту — вкус меди. Не заметила, как прикусила её. Я поворачиваю рубашку, складываю пополам и кладу в стопку рядом.

Я слишком рассеянна, чтобы заметить приближение мамы. Она кладёт передо мной новую стопку одежды, только что снятую с верёвки позади здания. Я тянусь к ней и замечаю сверху клочок бумаги. Мама оставила его. Он маленький, немного мятый, почти мусор, но я всё равно разворачиваю.

«ЗАДЕРЖИСЬ», — написано там.

Я убираю записку в карман и снова складываю одежду.

К концу дня я заканчиваю работу, но иду в дальнюю часть комнаты сверить список продуктов с тем, что есть в наличии, — одно из самых скучных заданий в центре пожертвований. Колокол возвещает конец рабочего дня, а я продолжаю, делая вид для тех, кто вдруг посмотрит в мою сторону, что просто заканчиваю задание.