— Немного, — говорю я. — Я думала о… — о том, не совершила ли огромную ошибку, выбрав Отречение; о том, не чувствую ли себя так из-за дивергентности; о Роберте; о Сьюзан; о вооружённых бесфракционниках-радикалах — …другом.

— Понимаю, — говорит отец. — Хочу, чтобы ты положила руки на камень, как несколько дней назад, и сначала сосредоточилась на воспоминании о Церемонии выбора, а потом — на том, как нашла фотографию главы совета. Сделаешь это для меня?

— Ты хочешь, чтобы я передала эти воспоминания в Хранилище, — говорю я.

Улыбка отца не отражается в глазах.

— В каком-то смысле.

Он кладёт руки на каменный стол и говорит:

— Мне нужно иссечение.

«Иссечение?» — думаю я, но, когда он кивает мне, поднимаю руки и прижимаю их к столу перед собой.

Слишком поздно я вспоминаю ту новостную заметку, за которую недавно получила наказание молчанием. Заголовок выжжен в памяти: РУКОВОДСТВО ОТРЕЧЕНИЯ РЕШИТЕЛЬНО ОТРИЦАЕТ ОБВИНЕНИЯ В МАНИПУЛЯЦИЯХ С ПАМЯТЬЮ.

Это последнее, что я вижу, прежде чем меня поглощают воспоминания. Ночь. Передо мной Калеб, на рукаве красное пятно. Там, где во время нападения на Церемонию выбора его ранило стеклом, понимаю я. Он держит меня за руки. Рот движется, но я не понимаю, что он говорит. Вокруг люди: испуганные, прижавшиеся друг к другу. Рядом со мной Зал фракций, стеклянные стены блестят в лунном свете.

Чувство такое же, как в первый раз, когда я передавала воспоминание в Хранилище, но всё неправильно. Рот Калеба движется, а я не понимаю, что он говорит. Но нет — это же воспоминание, значит, я уже знаю. Роберт. Роберт погиб.

Мы обмениваемся невнятными словами. Я не узнаю язык, на котором говорю, и потом понимаю: это потому, что произношу всё задом наперёд. В глазах у него слёзы, и вот он сжимает меня в объятиях, прижав к груди.

«Не надо», — думаю я, не зная почему.

Я отстраняюсь, и он исчезает. Тело движется назад против моей воли. Я перемещаюсь в обратную сторону через улицу, за угол здания.

«Мне нужно иссечение», — сказал отец, прежде чем волна Хранилища памяти утянула меня на дно.

«Не надо», — снова думаю я.

Мои шаги отматываются, я отступаю в темноту. Потом смотрю, как уходит она — Эвелин Итон, с волосами, заколотыми так же туго, как у женщин Отречения, в тёмно-красной одежде. Мой взгляд опускается к оружию в её руке, к согнутому на спусковом крючке пальцу.

Она тоже пятится. Это выглядело бы странным танцем, если бы теперь я не поняла, что происходит: Хранилище памяти разматывает моё воспоминание, словно вытягивает застрявшую нитку из швейной машины — вынимает из иглы, снимает с нитепритягивателя, потом с нитенаправителя…

Иссечение означает, что это воспоминание, воспоминание об Эвелин Итон, вырежут из моей памяти.

Эвелин отворачивается от меня. Сейчас ноги понесут меня назад через аварийный выход, к которому меня подтолкнул часовой Бесстрашия, в хаос Зала фракций, к топочущим ногам и мёртвой женщине с иглой в шее.

Не надо, не надо, не надо!

Я замираю с поднятой пяткой, застыв между забвением и памятью. Потом снова опускаю ногу. Вместо этого шагаю вперёд, ближе к женщине, чей прах, как я видела, Маркус вминал в глину. Она снова поворачивается ко мне. Снова поднимает оружие.

Я подхожу ближе, чтобы увидеть, как она исчезает, а потом повторяю собственный путь вокруг здания, туда, где Калеб находит меня. Заставляю воспоминание идти вперёд, а не назад.

Роберт. Роберт погиб.

Воспоминание заканчивается, и хватка программы ослабевает. Но по взгляду Маркуса Итона после моего первого подношения, когда я слишком быстро вынырнула из власти Хранилища памяти, я кое-что поняла. Выныривать слишком рано — ненормально.

Я держу глаза закрытыми, а тело — неподвижным. Словно поверхность пруда, под которой — мои бьющиеся ноги, цепкая хватка ужаса от того, что отец только что попытался сделать, волна облегчения от того, что мне снова удалось ускользнуть от опасности, растерянность: что всё это значит — для Отречения, для Хранилища памяти, для моего дивергентного мозга.

Ведь наверняка я могу остановить Хранилище памяти по той же причине, по которой на мне не сработал тест на склонности. Дивергент.

Теперь понимаю. Теперь знаю одну из причин, почему это опасно: они не могут забрать мои воспоминания, если я не позволю.

Я открываю глаза и моргаю, глядя на отца.

— Беатрис? — говорит он.

Притворись. Я оглядываюсь, будто удивлена, что оказалась в Хранилище памяти.

— Спасибо за подношение воспоминания, Беатрис. — Если бы я не знала, что только что между нами произошло, не заметила бы на его лице ни намёка. — Можешь рассказать точно, что случилось после того, как ты вышла из Зала фракций в ночь нападения на Церемонию выбора? Я внесу это в наши записи.

«Доверься мне», — сказал он, и я доверилась.

Я смотрю на него.

— Я… — «Притворись», — снова говорю себе. Сердце колотится. — Всё произошло так быстро. Я была во дворе, а потом… перед Залом. Калеб нашёл меня. Рассказал про Роберта.