Ни разу не встречаю ни души, и ходьба успокаивает. Открываю места, о которых прежде не знала. Ясли. Часовню, которой, судя по слою пыли на каждой скамье, никогда не пользуются. Если бы я могла жить как уличная кошка — бродить и бодрствовать ночами, — я бы так и жила.

На третью ночь я нахожу незнакомую читальню. Она маленькая, окна выходят в переулок, и освещает её лишь узкая полоса мерцающего оранжево-жёлтого света уличного фонаря. И всё-таки его хватает, чтобы рассмотреть книги на полке.

В основном это книги по истории. Старое издание учебника «История фракций», на первых страницах которого напечатаны наши манифесты: «Я погублю себя, если стану одержим собой» — слова, которые я уже знаю наизусть. Но книга на нижней полке крупнее остальных, в кожаном переплёте. Я несу её к окну и понимаю, что она полна снимков.

В Отречении мы, как правило, не фотографируемся, ведь фотографии поощряют ностальгию и воспоминания о прошлом, а это потакание себе. Но ради официальных записей для членов совета и их семей делают исключение. Однажды мне пришлось позировать для семейного снимка. Я листаю страницы, пока не нахожу его: мы с Калебом сидим на скамье перед родителями, все в сером Отречения, с безупречной осанкой, никто не улыбается.

Помню, как мама тогда пошутила: нельзя позволить будущим поколениям подумать, будто мы любили друг друга. Мы все рассмеялись, и через несколько мгновений пришлось придать лицам сдержанное выражение перед камерой. Я вижу это в наших глазах.

Любопытство подталкивает меня перевернуть страницу и найти фотографию Маркуса Итона с семьёй. Перед ним на снимке стоит его сын, которому не больше десяти. Тёмные волосы, серьёзные глаза. Маркус держит руку на его плече.

Рядом с ними — Эвелин Итон.

За последние дни я начала думать, что та женщина из Дружелюбия с оружием, напомнившая мне покойную жену главы совета, приснилась. Но сейчас, глядя на её лицо, я знаю, что это невозможно. Выразительные надбровья, нос с горбинкой, насмешливый рот — внешность слишком приметная, чтобы спутать её с кем-то другим. Это могла быть только Эвелин Итон.

Значит, я действительно её видела. Значит, Эвелин Итон действительно жива.

Тогда чей прах был в урне? Чей прах Маркус с сыном превратили в её памятный камень?

И кто ещё знает, что это был не прах Эвелин?

* * *

На следующее утро за завтраком появляется отец.

— Беатрис, — говорит он. — Доешь и пойдём со мной, пожалуйста.

Я как раз несу миску к раковине, чтобы вымыть, но Сьюзан забирает её и машет мне: мол, иди. Она выглядит усталой — теперь она всегда выглядит усталой. Но хотя бы посвящение не даёт ей сидеть без дела.

Я улыбаюсь ей, насколько могу, но со вчерашнего вечера нервы на пределе, и этот вызов не помогает. Кто-нибудь мог узнать, что я бродила по зданию, и сообщить. Меня могут наказать. Не понимаю, почему мне не удаётся просто пройти этот месяц посвящения, ничего не испортив.

Должно быть, мою тревогу легко заметить: когда я подхожу, взгляд отца смягчается.

— Не волнуйся, ты ни в чём не провинилась, — говорит он.

Почему-то меня это не успокаивает. Мы идём по серому коридору, через вестибюль, по другому коридору к Хранилищу памяти. У двери отец останавливается и стучит.

— Входите, — говорит изнутри Маркус.

Хранилище выглядит так же, как в день Выбора: тусклый свет и тепло. Вокруг каменного стола посреди комнаты сидят Маркус Итон, член совета Эбигейл Бейкер и теперь мой отец, устраивающийся рядом с ними. Мне оставляют свободное место, и я сажусь.

Холод каменного пола просачивается в ноги. Эбигейл Бейкер улыбается.

— Беатрис, мы знаем, что в рамках посвящения ты дала обет молчания на этот месяц, но для этой встречи сделаем исключение. Нужды города важнее традиции. Понимаешь?

Я киваю и хриплю:

— Да. — Я несколько дней не разговаривала. Прочищаю горло. — Простите. Да, госпожа советница.

— Нам поручено собрать сведения о том, что произошло на прошлой неделе на первой Церемонии выбора, — говорит Эбигейл. — Все фракции отправляют свидетелей передать воспоминания о случившемся в Хранилище — и для городских записей, и для изучения следователями из Искренности. Твой отец сказал, что у тебя, возможно, есть уникальные наблюдения.

Я смотрю на отца. «Если я увидела что-то странное, кому мне рассказать?» — спросила я его. Думала, он забыл; видимо, ошибалась. Немного больно знать, что даже этот вопрос он не оставил между нами.

— Не уверена, что есть, — говорю я.

— Что ж, надеюсь, ты всё-таки пойдёшь нам навстречу, — говорит Эбигейл. — Сейчас мы попросим тебя передать воспоминание в Хранилище, но прежде хотели бы услышать, что с тобой случилось в день Церемонии выбора.

— То же, что и со всеми, — говорю я. — Я услышала звон разбитого стекла и пригнулась. Люди на стропилах начали кричать. Они срезали знамёна, повесили свои; они… — Во рту сухо. Не хочу об этом говорить, но заставляю себя. — Вбежали часовые Бесстрашия и выстрелили в кого-то над нами. Она упала. Прямо рядом со мной.

Отец резко втягивает воздух.

— Она ведь мертва? — спрашиваю я его. — Та бесфракционница. Погибла, упав со стропил?