Решить, кто приготовит традиционный завтрак Отречения — простую овсянку с белковым порошком, — удаётся только пантомимой. Каким-то образом я оказываюсь той, кто пересчитывает новичков, быстро прикидывает пропорции и роется в одном из ящиков в поисках мерной чашки.

Я высыпаю хлопья в огромную кастрюлю — ею заведует Юстас, достаточно высокий, чтобы заглянуть внутрь, — и вспоминаю, как с тех пор, когда научилась готовить сама, делала завтрак для семьи через день. И думаю: «Всё так же, как было всегда». Но эта мысль не утешает, хотя я этого жду.

Потому что разве жизнь не должна меняться?

После завтрака нам раздают назначения, и я надеюсь на что-то интересное, на место, где ещё не бывала. Каждый новичок отправится либо в Дружелюбие помогать с посадками, либо в больницу помогать с уборкой, либо в центр сбора пожертвований помогать бесфракционникам, либо в Искренность помогать вести документацию. Все задания кажутся скучными, но хотя бы большинство из них выведет нас за пределы сектора Отречения.

Поэтому, когда меня назначают в центр сбора пожертвований для бесфракционников, где я уже год работаю добровольцем… мне хочется кричать.

Я поворачиваюсь к Мэри, которая получила то же назначение. Они с Юстасом играют в пальчиковую игру, обычно предназначенную для детей: переплетают пальцы. Юстас сидит ближе, чем нужно; наклоняется, чтобы указать, каким пальцем ей пошевелить, и прижимается плечом к её плечу.

Я смотрю, как расстояние между ними то уменьшается, то растёт, и понимаю, что наблюдаю своего рода ритуал ухаживания Отречения. Себя в нём представить не могу.

Я думаю об остальных новичках — и парнях, и девушках. По статистике, скорее всего, я выйду замуж за одного из них. Либо это будет брак по любви, на который наверняка надеются Юстас и Мэри, либо через несколько лет я подам заявку на оценку совместимости и фракция назначит мне подходящего супруга. Можно ещё зарегистрироваться как одиночка, то есть посвятить себя жизни без партнёра. Не уверена, что мне больше по душе.

Я и прежде обращала на людей внимание — так, как нам не положено. «Смотри на людей как на людей, Беатрис, а не как на предметы для любования», — однажды сказала моя учительница из Отречения, застав меня за разглядыванием парня из Эрудиции. Но это никогда не были члены Отречения. Все парни из Отречения кажутся родными.

Я машу Мэри, чтобы привлечь её внимание, и мы вместе идём в центр сбора пожертвований. До него всего несколько кварталов.

Одно утешение всё-таки есть: когда мы приходим, мама уже там и широко улыбается именно мне. Я пытаюсь улыбнуться в ответ, но уверена, что получается неубедительно.

Она поручает мне заняться пожертвованной одеждой. Работа простая, но этапов много: одежду надо рассортировать на «не требует починки», «требует починки», «в переработку» и «лоскуты». Потом каждую партию отнести в прачечную, выстирать и сложить. Целую одежду упаковывают для бесфракционников; изношенную я либо чиню сама, либо отдаю более искусным швеям; то, что предназначено для переработки, отправляю в перерабатывающий центр Эрудиции; лоскуты должна отнести в центр ремёсел, где их разберут другие.

Процесс мне знаком, и он достаточно прост, чтобы я справилась даже вместе с Мэри, которая старается, но делает всё медленно и нуждается в постоянном присмотре — иначе положит истёртую футболку Бесстрашия в стопку «не требует починки» или оставит красный носок Дружелюбия среди белого белья Искренности.

Если бы пришлось угадывать, я бы сказала, что мама поручила мне это, подумав, что мне может понравиться. Но работа лишь напоминает: ничего не изменилось.

Вечером, вернувшись в общежитие, я не присоединяюсь к жмуркам во дворе. Разговаривать запрещено, но смеяться — нет; лёжа в постели и глядя в потолок, я слышу, как все смеются над игрой.

Через несколько кроватей от меня Сьюзан вяжет. Констанс приклеивает скотчем к стене календарь и зачёркивает первый день. Я плавно проваливаюсь в сон.

* * *

Следующий день такой же, как первый. И следующий.

Медитация, молчаливый завтрак, дорога до центра пожертвований. Сортировка одежды, пока не заболят пальцы. Ковыряние в ужине. Наблюдение за тем, как остальные новички идут на молитвенные собрания, в кружки починки одежды, на занятия по работе с деревом.

Шестнадцать лет в Отречении я перебирала разрешённые увлечения в поисках хоть одного терпимого — и так и не нашла. Теперь смотрю, как этот круг проходит мимо меня, словно я стою в центре колеса, а всё вращается вокруг.

Мои товарищи по посвящению весёлые, а порой даже забавные: выразительные лица компенсируют молчание. Но отвлекать меня постоянно они не могут. Каждую ночь я просыпаюсь через несколько часов после того, как засну, от жары и беспокойства, и хожу по штаб-квартире Отречения.